Метафора марионеток у Филона Александрийского (Abr. 73)

Филон Александрийский, грекоязычный иудейский писатель I в., предлагавший толкования (в основном аллегорические) Септуагинты в понятиях греческой философии, возможно, не так уж интересен как философ. Он пользовался готовым набором идей, распространенных в его время в философских школах, прежде всего в платонической. Но Филон, бесспорно, интересен как писатель, находивший для этих идей новое и часто яркое выражение. Мы разберем один такой яркий образ, с помощью которого Филон передает свое представление об устройстве человека и мира.

В трактате «Жизнь Авраама» Филон высказывает следующую мысль. Понять истинное устроение мира, управляемого невидимым Богом, мы можем на личном примере — обратив внимание на то, как работают наши собственные ощущения. Их работу, как и устройство мира в целом, Филон описывает, прибегая к образу кукольного театра: нашими органами чувств руководит невидимый ум, подобно тому, как невидимый публике кукловод водит своих кукол, и точно так же невидимый Бог управляет миром.

Текст Филона (Abr. 73) в издании Кона [Cohn, Wendland 1902] выглядит так:

ἀλλὰ τί τούτων, εἴποι τις ἄν, ὄφελος ἦν, εἰ μὴ νοῦς ἀόρατος καθάπερ θαυματοποιὸς ἔνδοθεν ὑπήχει ταῖς ἑαυτοῦ δυνάμεσιν, ἃς τοτὲ μὲν ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων βίᾳ κίνησιν ἐμμελῆ καὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε τοῖς θαυμασίοις;1 (Но нам могут сказать: какая от них (органов чувств. — Б. Н.) была бы польза, если бы ум, невидимый, словно кукловод, не управлял изнутри своими силами / посредством своих сил, которые он то отпускает и ослабляет, то силой тянет и влечет в обратную сторону, приводя кукол в упорядоченное движение и, наоборот, в покой?)

Это предложение понято очень плохо: неясным остается и сам образ, т. е. способ, которым кукловод управляет своими куклами, и описываемый с его помощью механизм ощущений. Приведем четыре современных перевода:

Aber, so kann einer sagen, was nützen diese, wenn nicht ein unsichtbarer Geist wie ein Zauberer von innen seinen Kräften den Ton angibt und dadurch, dass er ihnen bald freien Lauf lässt, bald sie zurückzieht und festhält, seine Zauberkünste jetzt in harmonischer Bewegung und dann wieder in Ruhe zeigt? [Cohn 1909].

Yet what use, we might ask, would they be if the invisible mind were not there like a juggler to prompt its faculties, sometimes relaxing and giving them a free rein, sometimes forcibly pulling and jerking them back, and thus causing its puppets at one time to move in harmony, at another to rest? [Colson 1935].

Mais de quelle utilité seraient-elles, demandera-t-on, si l’esprit invisible, tel un montreur des marionnettes, n’était l’accompagnateur des ses propres facultés, et, soit qu’il les laisse aller et leur lâche la bride, soit qu’il les contrarie avec des tractions et des tiraillements, n’imposait de force à ses marionnettes des mouvements bien accordés et ensuite du repos [Gorez 1966].

But what, one might ask, would be the use of these, if the invisible mind, like a puppet-master, were not directing them from within by its own powers, now relaxing and loosening them, now holding them back and forcibly reining them in, so as to allow the puppets harmonious motion, or, alternatively, rest? [Birnbaum, Dillon 2020].

Во-первых, возникает вопрос: как понимать дательный падеж ταῖς ἑαυτοῦ δυνάμεσιν — то ли как объект при ὑπήχει (букв.) «диктует своим силам» (Кон, Колсон, Горес), то ли как инструмент этого действия «диктует (органам чувств) посредством своих сил» (Бирнбаум и Диллон). Этот вопрос связан еще с одним — что нужно понимать под «силами» ума.

Во-вторых, описание действий ума, которыми он приводит чувства в движение или покой (ἃς τοτὲ μὲν ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων — «которые он то отпускает и ослабляет, то силой тянет и влечет в обратную сторону»), все переводчики понимают одним способом: чувства приходят в движение, когда ум отпускает их и ослабляет свои поводья, и, наоборот, останавливаются, когда ум с силой тащит их назад (Кон: «…er ihnen bald freien Lauf lässt, bald sie zurückzieht und festhält»; Колсон: «…sometimes relaxing and giving them a free rein, sometimes forcibly pulling and jerking them back»; Горес: «…soit qu’il les laisse aller et leur lâche la bride, soit qu’il les contrarie avecdes tractions et des tiraillements»; Бирнбаум и Диллон: «…now relaxing and loosening them, now holding them back and forcibly reining them in»). Чувства уподобляются лошадям, готовым самостоятельно скакать, если их ничто не сдерживает. Как я попытаюсь показать, эта трактовка противоречит представлениям Филона о работе чувств и об управлении куклами.

Для того чтобы объяснить этот пассаж, необходимо понять, как Филон представлял себе, с одной стороны, механизм ощущений и, с другой стороны, действия кукловода.

Начнем с первого вопроса: как Филон видит взаимодействие ума и органов чувств при чувственном восприятии.

Самое подробное описание мы встречаем в Leg. I.28–30. Здесь Филон сравнивает ум с источником, орошающим чувства, без чего они не способны ни к какой деятельности:

πηγῆς δὲ τρόπον ἄρδει τὰς αἰσθήσεις ὁ νοῦς, ἐπιπέμπων τὰ πρόσφορα ἑκάστῃ ῥεύματα (…подобно источнику ум орошает чувства, посылая каждому подходящие для него потоки) (28).

οὔτε ὑσθέντος αἰσθητοῦ ὄφελός ἐστιν, ἐὰν μὴ πηγῆς τρόπον ὁ νοῦς τείνας ἑαυτὸν ἄχρι τῆς αἰσθήσεως κινήσῃ τε αὐτὴν ἠρεμοῦσαν καὶ ἀγάγῃ πρὸς ἀντίληψιν τοῦ ὑποκειμένου (...и нет никакой пользы от дождя2 объектов ощущений, если ум, подобно источнику, не протянется до органа чувства, не приведет его в движение из состояния покоя и не заставит воспринимать предмет) (29).

Далее в этом пассаже Филон прибегает к понятию «силы» ума, участвующей в акте восприятия: она и есть этот поток, посылаемый к органу чувства и далее, через него, к предмету:

τὴν τοῦ νοῦ τονικὴν δύναμιν, ἣν τείνας δι’ αἰσθήσεως ἅπτεται τοῦ ὑποκειμένου καὶ πρὸς αὐτὸ χωρεῖ γλιχόμενος ἐφικέσθαι καὶ συλλαβεῖν αὐτό (…протянутая сила ума, протянув которую через орган чувства, он прикасается к предмету и движется к нему, стремясь достичь и схватить его) (30).

То же понятие «сил» ума в том же значении появляется еще в Leg. III.185:

ἀρχὴ ‹…› αἰσθήσεως δὲ ὁ νοῦς· ἀπὸ γὰρ τούτου καθάπερ τινὸς πηγῆς αἱ αἰσθητικαὶ τείνονται δυνάμεις (Начало ‹…› ощущения — ум. От него, словно от некоего источника, протягиваются чувственные силы).

Эти пассажи показывают нам следующую картину ощущений. Слово αἰσθήσεις описывает одновременно и органы чувств (ср. ὁ νοῦς τείνας ἑαυτὸν ἄχρι τῆς αἰσθήσεως в Leg. I.29), и их деятельность, т. е. ощущения (ἀρχὴ αἰσθήσεως ὁ νοῦς в Leg. III.185). Ощущения возникают только при участии ума, который «протягивает свои силы» к органам чувств и тем самым приводит их в движение.

О необходимой роли ума свидетельствует ситуация, когда ум пассивен и потому ощущений не возникает. Таковы часы сна, когда органы чувств не вступают в контакт с предметами ощущений, поскольку ум находится в покое и не приводит их в движение (Quaest. in Gen. I, fr. 24):

Τότε γὰρ αἱ μὲν αἰσθήσεις ἐξίστανται τῶν αἰσθητῶν· ὁ δέ [sc. λογισμός], οὐκέτι νευροσπαστῶν οὐδὲ παρέχων κίνησιν αὐταῖς, ἠρεμεῖ· αἱ δέ, τὰς ἐνεργείας ἀποτετμημέναι τῷ διεζεῦχθαι τῶν αἰσθητῶν, ἀκίνητοι καὶ ἀργαὶ ὑπεκλέλυνται (Тогда чувства отделены от предметов ощущений, а ум более не тащит за нити3 и не приводит чувства в движение, находясь в покое. И чувства, отрезанные от своей деятельности, поскольку отпряжены от предметов ощущений, в своем бессилии бездвижны и праздны).

Вся эта картина взаимодействия ума и чувств представляет собой, как часто у Филона, сочетание стоических представлений с общей платонической интенцией. Для стоиков душа была единым целым, т. е. не делилась на части, и имела телесную природу: они представляли себе ее как дуновение или дыхание (πνεῦμα), исходящее из сердца, распространяющееся по всему телу и выполняющее разные функции, одна из которых — ощущения. Душа, сосредоточенная в сердце, называлась словом τὸ ἡγεμονικόν ‘ведущее начало’, и в момент ощущения она простиралась до телесного органа, который участвовал в этом ощущении. Ср. SVF II.826:

πνεύματα γὰρ ἀπὸ τοῦ ἡγεμονικοῦ φασιν οὗτοι διατείνειν ἄλλα κατ’ ἄλλα, τὰ μὲν εἰς ὀφθαλμούς, τὰ δὲ εἰς ὦτα, τὰ δὲ εἰς ἄλλα αἰσθητήρια (Они утверждают, что дуновения протягиваются от ведущего начала в разные места, одни — в глаза, другие — в уши, другие — в прочие органы чувств).

Ощущения (αἰσθήσεις) для них — не особая часть души, а только одна из ее функций. Филон многое заимствует из этой стоической картины. Его образ ума, протягивающего свои «силы» к органам чувств, вырастает из стоического образа пневмы (или дыхания), тянущейся из «ведущего начала» души. Однако Филон как платоник отказывается от стоической идеи единой телесной души, противопоставляет ум как невидимое бестелесное начало, управляющее ощущениями, и сами ощущения, которые для него связаны с телом. Стоическое телесное «ведущее начало» превращается у него в бестелесный и невидимый ум, ощущения отождествляются с телесными органами чувств (неслучайно он использует для них одно и то же слово αἴσθησις), а пневма, устремляющаяся к органу чувств, становится у него «силой» ума.

Итак, согласно Филону, ум приводит в движение органы чувств, протягивая к ним свои «силы». Представляя себе такую модель ощущений, мы можем перейти к занимающему нас предложению из «Жизни Авраама».

Прежде всего стоит отметить, что в этом предложении упомянуты все три элемента, участвующие в обычной для Филона модели ощущений: ум (νοῦς), «силы» ума (ταῖςἑαυτοῦ δυνάμεσιν) и чувства. Из сравнения этого пассажа с Leg. I.28 (ὁ νοῦς τείνας ἑαυτὸν ἄχρι τῆς αἰσθήσεως κινήσῃ τε αὐτὴν ἠρεμοῦσαν — «ум протянется до органа чувства и приведет его в движение из состояния покоя») можно заключить, что именно чувствам ум придает движение или покой в конце разбираемого нами предложения (κίνησιν ἐμμελῆ καὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε) и что именно чувствам здесь приписана роль кукол. Учитывая такое трехчастное разделение, дательный падеж ταῖς ἑαυτοῦ δυνάμεσιν естественнее всего понимать в инструментальном значении, а объектом при ὑπήχει должны быть чувства: ум диктует чувствам посредством своих «сил».

Теперь перейдем к главному вопросу — какие действия кукловода здесь описываются и что у них общего с деятельностью ума и чувств в момент ощущения. Если следовать переводчикам, получается, что куклы приходят в движение, когда ум отпускает их, и останавливаются, когда ум их тянет. Исследователи (например, Мали Скотхейм [Skotheim 2022: 18]) принимают этот пассаж как важное свидетельство об устройстве античных кукол и основываются при этом на переводе Колсона.

Куклы, которые самостоятельно движутся после того, как их отпускают на свободу, могут быть только такими куклами, которые назывались «автоматами». Мы знаем о существовании подобных кукол в античности; они упоминаются по крайней мере начиная с Аристотеля (MA 701b1–3, а также GA 734b, 741b), их устройству посвящено специальное сочинение греческого математика эпохи Римской империи Герона Александрийского. Они приводились в движение или заводным механизмом, или постепенно опускавшимся грузом, и для начала этого движения необходимо было «отпустить», или разблокировать этот механизм (ср. у Аристотеля MA 701b: ὧν [sc. τῶν στρεβλῶν] λυομένων καὶ ἀνιεμένων κινοῦνται, где речь идет или о развязывании веревки, удерживающей механизм, или о высвобождении закрученной веревки, придающей механизму движение).

Однако, несмотря даже на лексическое совпадение нашего пассажа из Филона с описанием такого автомата у Аристотеля (ср. ἀνιεμένων у Аристотеля и ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν у Филона), здесь у нас не может идти речь об автомате.

Во-первых, слова Филона τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων βίᾳ «то силой тянет и влечет в обратную сторону» никак не применимы к автоматам. Подобно современным заводным куклам, автоматы останавливались самостоятельно, тогда, когда их движущая сила исчерпывалась и переставала действовать, т. е. с окончанием завода; никакой кукловод не тянул их назад.

Во-вторых, все остальные пассажи из Филона, в которых ощущения иллюстрируются тем же образом кукол, отсылают к куклам совсем иного типа. В них действия кукловода описываются глаголом νευροσπαστεῖν ‘тянуть за нити’. Ср.:

Op. 117: ἃ δὴ πάντα [sc. αἱ αἰσθήσεις] καθάπερ ἐν τοῖς θαύμασιν ὑπὸ τοῦ ἡγεμονικοῦ νευροσπαστούμενα τοτὲ μὲν ἠρεμεῖ τοτὲ δὲ κινεῖται τὰς ἁρμοττούσας σχέσεις καὶ κινήσεις ἕκαστον (Все они [ощущения], которые тянет за нити, словно в кукольном театре, ведущее начало, то находятся в покое, то получают каждое соответствующие позы и движения).

Fuga 46: τίς ὁ τὰ θαύματα κινῶν καὶ νευροσπαστῶν ἀόρατος ἀοράτως εἴτε ὁ ἐν σοὶ νοῦς εἴτε ὁ τῶν συμπάντων (Кто тот приводящий в движение куклы и тянущий их за нити ум, или в нас, или во вселенной?)

Quaest. in Gen. I, fr. 24: ὁ δέ [sc. λογισμός], οὐκέτι νευροσπαστῶν οὐδὲ παρέχων κίνησιν αὐταῖς [sc. ταῖς αἰσθήσεσι], ἠρεμεῖ (А он [разум], более не тянущий за нити и не приводящий их [ощущения] в движение, пребывает в покое).

Вопреки мнению некоторых современных ученых4, глагол νευροσπαστεῖν обозначал управление не заводными куклами, а куклами-марионетками. Например, в псевдо-аристотелевском сочинении «О мире» такие кукловоды эксплицитно отделены от механиков, запускающих автоматы. И те и другие служат для иллюстрации роли, которую играет в мире бог (что напоминает Филона). Целью автора, правда, было не только указать на существование невидимого бога, но и объяснить, как он может одним простым начальным импульсом приводить мир в сложное движение (398b19–22). С одной стороны, бог сравнивается с мастером, отпускающим автоматический механизм, который затем работает самостоятельно, передавая движение от одной своей части к другой (398b14–16). С другой стороны, бог уподобляется искусному кукловоду, который, дергая за одну только нить, вызывает в кукле разнообразные и сложные движения:

Ὁμοίως δὲ καὶ οἱ νευροσπάσται μίαν μήρινθον ἐπισπασάμενοι ποιοῦσι καὶ αὐχένα κινεῖσθαι καὶ χεῖρα τοῦ ζῴου καὶ ὦμον καὶ ὀφθαλμόν, ἔστι δὲ ὅτε πάντα τὰ μέρη, μετά τινος εὐρυθμίας (Подобным образом и невроспасты (букв. «тянущие за нити». — Б. Н.), потянув за одну нить, заставляют упорядоченно двигаться и шею, и руку куклы, и плечо, и глаз, а иногда и все ее части) (398b16–19).

Автомат и марионетка здесь служат двумя разными иллюстрациями устройства мира: автомат движется самостоятельно после того, как его отпускают, в то время как марионетку приводит в движение кукловод, тянущий ее за нити. Сложное движение марионетки возникает благодаря и искусству кукловода, и особенностям ее конструкции: как мы знаем из Галена (De usu partium I.34), нити не только спускались от рук кукловода к ее членам, но и соединяли некоторые члены между собой, что позволяло одновременно приводить в движение сразу несколько из них, делая жесты более живыми и правдоподобными.

В стоической школе кукла νευρόσπαστον становится образом человека, ведомого внешними благами, и этот образ также свидетельствует о том, что νευρόσπαστον — это управляемая нитью марионетка, а не автомат. Мы много раз встречаем эту метафору у Марка Аврелия. Берриман попыталась увидеть и здесь автомат; по ее мнению, этот образ показывает человека, подчиняющегося своим собственным импульсам и страстям, и потому в нем отсутствует та внешняя сила, которую можно было бы уподобить кукловоду [Berryman 2010]. Однако такой пассаж, как Αἴσθου ποτὲ ὅτι κρεῖττόν τι καὶ δαιμονιώτερον ἔχεις ἐν σαυτῷ τῶν τὰ πάθη ποιούντων καὶ καθάπαξ τῶν νευροσπαστούντων σε — «Пойми, что в тебе самом есть нечто более сильное и божественное, чем то, что вызывает страсти и чем вообще все то, что тянет тебя за нити» (XII.19.1), ясно показывает, что этот кукловод существует и в его роли выступают предметы человеческих стремлений, желаний и страстей. Наконец, этот стоический образ использовал Гораций (Sat. II.7.82), и из его сравнения человека, пребывающего в рабстве у своих страстей, с «деревяшкой, ведомой чужими струнами» (duceris ut nervis alienis mobile lignum), очевидно, что он понимал под νευρόσπαστον именно марионетку, ведомую кукловодом, а не автомат.

Итак, νευρόσπαστον — это всегда марионетка на нитях, и правильно было бы именно так понять образ кукол в разбираемом нами пассаже из Филона. Образ марионетки не только согласуется с другими примерами этой аналогии у Филона, но и намного лучше, чем кукла-автомат, соответствует Филонову представлению о работе человеческих органов чувств. Образ управляемой марионетки позволяет проиллюстрировать все три элемента ощущений: ум соответствует невидимому кукловоду, органы чувств — ведомым им куклам, а силы ума, направляемые от его к органам чувств, — это нити, за которые тянет кукловод. Такая аналогия заставляет нас совсем иначе понять фразу ἃς τοτὲ μὲν ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων βίᾳ κίνησιν ἐμμελῆ καὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε. В первой ее части, в причастных оборотах, говорится о манипуляции нитями, а не самими чувствами-куклами: кукловод то отпускает и ослабляет их, то тянет резким движением в обратную сторону, т. е. вверх. Отпуская нити, он приводит куклу не в движение, но в покой, а натягивая — напротив, в движение. Именно так употребляются слова ἀνιέναι и ἐπιχαλᾶν в очень похожем контексте в Spec. leg. I.99, где говорится о воздействии вина, вызывающего забытье и сон: оно «отпускает силы тела» и делает потому неподвижными члены (τὰς μὲν τοῦ σώματος δυνάμεις ἀνιεὶς δυσκινητότερα τὰ μέλη ποιεῖ) и «ослабляет натяжение души», приводя ее в забытье (τοὺς δὲ τῆς ψυχῆς τόνους ἐπιχαλῶν λήθης ὁμοῦ καὶ ἀφροσύνης αἴτιος γίνεται).

Таким образом, причастные обороты образуют с главной частью предложения, с описанием движений кукол (κίνησιν ἐμμελῆ καὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε), фигуру hysteron proteron.

К предложенной интерпретации этой фразы стоит добавить одно небольшое уточнение греческого текста. Если взглянуть внимательнее на предложение ἀλλὰ τί τούτων, εἴποι τις ἄν, ὄφελος ἦν, εἰ μὴ νοῦς ἀόρατος καθάπερ θαυματοποιὸς ἔνδοθεν ὑπήχει ταῖς ἑαυτοῦ δυνάμεσιν, ἃς τοτὲ μὲν ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων βίᾳ κίνησιν ἐμμελῆκαὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε τοῖς θαυμασίοις (или θαύμασι, см. примеч. 1), можно обратить внимание на то, что последнее слово в нем, τοῖς θαύμασι, выглядит избыточным и не совсем уместным. Косвенным объектом при ἐμπαρεῖχε выступают «чувства» (αἰσθήσεις), которые присутствуют в этом предложении в виде местоимения τούτων и затем подразумеваются как объект при ὑπήχει: «какая от них (органов чувств. — Б. Н.) была бы польза, если бы ум, невидимый, словно кукловод, не управлял ими изнутри посредством своих сил?» Мы ожидали бы, что точно так же это слово αἰσθήσεις будет подразумеваться и при ἐμπαρεῖχε: ἃς τοτὲ μὲν ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων βίᾳ κίνησιν ἐμμελῆ καὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε — «которые он то отпускает и ослабляет, то силой тянет и влечет в обратную сторону, приводя их в упорядоченное движение и, наоборот, в покой». У нас есть уже законченная метафора: ум сравнивается с кукловодом, его «силы» — с нитями, и когда речь заходит о том, чем именно управляет ум с помощью нитей, мы должны думать об органах чувств; для метафоры достаточно слов καθάπερ θαυματοποιός. В то же время слово τοῖς θαυμασίοις/θαύμασι нарушает баланс этого образа, лишний раз обращая нас к метафоре и уводя от описываемой с помощью этой метафоры реальности. Весьма примечательно, что в армянском переводе τοῖς θαυμασίοις/θαύμασι отсутствует. Поскольку армянский перевод не зависит от архетипа сохранившихся греческих рукописей5, мы можем предположить, что в этом случае он сохраняет верное чтение, а вариант τοῖς θαύμασι — это глосса, по ошибке попавшая в основной текст6, и что предложение должно иметь следующий вид:

ἀλλὰ τί τούτων, εἴποι τις ἄν, ὄφελος ἦν, εἰ μὴ νοῦς ἀόρατος καθάπερ θαυματοποιὸς ἔνδοθεν ὑπήχει ταῖς ἑαυτοῦ δυνάμεσιν, ἃς τοτὲ μὲν ἀνιεὶς καὶ ἐπιχαλῶν τοτὲ δὲ ἀντισπῶν καὶ ἀνθέλκων βίᾳ κίνησιν ἐμμελῆ καὶ πάλιν ἡσυχίαν ἐμπαρεῖχε.

Итак, Филон прибегает к образу марионеток на нитях. Этот образ служит у него для иллюстрации и ощущений, и устройства всего мира, в котором невидимым кукловодом выступает Бог. Именно так Бог посредством своих «сил» (δυνάμεις) управляет движениями светил и связанными с ними природными процессами на земле; этот смысл образа марионеток очень близок пассажу из трактата «О мире», так что, возможно, именно из него Филон заимствовал этот образ. Но он распространяет его и на другие явления. Подобно кукловоду, Бог руководит вообще естественными процессами; например, не мы сами — подлинная причина зачатия, но Бог, который рождает в нас сильнейшее из всех желаний: он «посылает свои силы из вечного и невидимого места, а мы движимы, словно куклы, к семени и деторождению» (Quaest. in Gen. III, fr. 48). И, наконец, мы встречаем этот образ в одном пассаже, где Бог-кукловод выступает в качестве источника духовного спасения (Abr. 59). Многое влечет наши души вниз, препятствуя их восхождению к благу, но все эти препятствия отступают, «когда Бог, подвесив душу к своим силам, более мощным влекущим движением тянет ее к себе» (ὅταν ἐκ τῶν αὑτοῦ δυνάμεων ἀνακρεμάσας τὴν ψυχὴν ὁ θεὸς ὁλκῇ δυνατωτέρᾳ πρὸς ἑαυτὸν ἐπισπάσηται).