Проявления индоевропейской трифункциональной модели в «Сказке о царе Салтане» Пушкина

«Сказка о царе Салтане» и ее источники

«Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди»1 была написана А. С. Пушкиным в 1831 г., в основном поздним летом. Сохранились некоторые пушкинские записи, видимо, связанные с ранними этапами работы над будущим текстом, во всяком случае — изложения схожих сюжетов (см. ниже). Сколько-нибудь полного письменного или устного претекста сказки не выявлено; существует подозрение, что некоторые сильные совпадения с относительно поздними записями народных сказок могут свидетельствовать о вторичном влиянии литературного текста Пушкина на народную традицию. В любом случае обнаружено немало литературных сказок, устных сюжетов и вариантов, которые могли быть известны Пушкину и учитываться им [Азадовский 1936: 150–156]. Основу изложения составляет сюжет ATU 707 The Three Golden Children [Uther 2011: 381–383] (ср. СУС 707 «Чудесные дети») [Хэмлет 2013a; 2013b; 2014; Плетнева 2016; 2019; Березкин 2019]. «Этот тип обычно сочетается с эпизодами из одного или нескольких других типов, особ. 451, 706, 709, а также 303, 313, 400, 425, 510A, 550, 551 и 981» [Uther 2011: 382]; ср. ATU 451, The Maiden Who Seeks Her Brothers; ATU 706, The Maiden without Hands («Безручка»); ATU 709 Snow White («Белоснежка»); другие перечисленные сюжеты и эпизоды — The Twins Or Blood-Brothers, The Magic Flight, The Man on a Quest for His Lost Wife, The Search for the Lost Husband, Cinderella, Bird, Horse and Princess, Water of Life и Wisdom of Hidden Old Man Saves Kingdom.

Из литературных источников текста часто и убедительно называют третью сказку четвертой ночи из «Приятных ночей» Страпаролы [Uther 2011: 382], имеющую почти наверняка восточное происхождение (см. ниже). По-видимому, иранско-центральноазиатский регион — зона широкого распространения сюжетов подобного типа; так (это только один из примеров), разбирая эпизод из каракалпакского дастана «Шаръяр», К. Райхл пишет, что сюжет этого эпоса «тесно связан с народной сказкой об оклеветанной жене, а его первая часть особенно близка “Сказке о царе Салтане” Пушкина» [Райхл 2008: 230].

В задачи этой статьи не входит подробный анализ соотношения пушкинской сказки и ее доказанных или возможных источников, устных, лубочных или книжных. В основе предлагаемого прочтения лежит сопоставление триадических структур «Сказки о царе Салтане» с подходом к анализу троичных структур в индоевропейских текстах, развитому Ж. Дюмезилем. Если сопоставление «итогового» текста сказки с индоевропейской трифункциональностью неубедительно, генезис литературной сказки теряет значение для обсуждаемого вопроса. Если сопоставление имеет под собой некоторые основания, то каналы передачи информации от индоевропейской древности к индивидуальному пушкинскому творчеству оказываются чрезвычайно важной проблемой, достойной обсуждения, но в таком случае они не имеют статуса доказательства или опровержения и должны рассматриваться на следующем этапе изыскания; эта статья посвящена изложению базового предположения2.

Концепция Ж. Дюмезиля

Ядро концепции Ж. Дюмезиля, как он сам не раз указывал, сложилось в 1938 г.; к 1948 г. (в этом году вышли в свет переиздание «Митры-Варуны», 1-е изд. 1940; четвертый том «Юпитера Марса Квирина» — три первых тома были опубликованы соответственно в 1941, 1944 и 1945 гг., и «Локи») был, по сути, завершен первоначальный цикл исследований, уже содержащий большинство идей и сопоставлений, формирующих концепцию. Впоследствии она крепла, развивалась, обрастала многочисленными подробностями и полемическими этюдами. Дюмезиль публиковал и переиздавал итоговые тома, посвященные отдельным функциям и отдельным индоевропейским традициям (римской, германской, индийской и иранской). На этом фоне выделяются некоторым переносом тематики и обилием новых наблюдений и сопоставлений три тома «Мифа и эпопеи» (1968, 1971, 1973).

Основу подхода, безусловно, образует предположение о значительной, фактически определяющей роли, которая в религиозных, мифологических и социальных представлениях индоевропейцев принадлежит трифункциональной идеологии. Боги и герои, обряды, институции распределяются по трем функциям: первая — «верховная», включающая царскую власть, мир и порядок, жреческое служение; вторая — воинская; третья — материальное благополучие, размножение, хозяйство. Троичность функций наглядно воплощена в римской архаической (докапитолийской) триаде богов Юпитер — Марс — Квирин, в германской упсальской триаде Один — Тор — Фрейр, в индийской, отмеченной и у западных ариев, схеме Митра и Варуна — Индра — Ашвины.

При этом значительную часть наблюдений и догадок Дюмезиля составляют разного рода частные сопоставления и реконструкции, иногда в пределах одной индоевропейской ветви, а чаще основанные на параллелях между разными ветвями. В качестве примеров можно напомнить следующие случаи:

1) сопоставление, с выявлением перекличек в характерных специфических подробностях, «внутренних» столкновений и войн, описываемых в разных традициях: двух групп богов, асов и ванов, у германцев; двух групп прародителей, римлян и сабинян, в ранней римской историографии; одного рода с другим(и) в осетинском эпосе о нартах [Dumézil 1947: 249–291];

2) сопоставление одноглазого Горация Коклеса и однорукого Муция Сцеволы («Циклопа» и «Левши») с одноглазым Одином и одноруким Тюром [Dumézil 1940: 111–124; 1948a: 163–179]; ср. [Zielina 2013];

3) сопоставление характерных специфических подробностей в «досье» (одно из любимых слов Дюмезиля) германского Локи и осетинского Сырдона (не позже, чем в [Dumézil 1939: 126]);

4) сопоставление двух типов «верховного» (soverain) начала и воплощающих его фигур: в индийской традиции Митра и Варуна, в римской — Нума Помпилий и Ромул [Dumézil 1940: 27–34; 1948b: 55–65];

5) анализ генеалогии Пандавов, ее связи с богами трех функций, ее сюжетных и мотивных следствий и связей: старший — сын бога первой функции Дхармы, двое следующих — воинские боги Ваю и Индра (два оттенка воинской функции), двое младших, от другой матери — близнецы Ашвины (третья функция) [Dumézil 1968: 31–257];

6) истолкование упавших с неба золотых предметов (Геродот пересказывает скифскую традицию) как соотносящихся с тремя функциями: плуг и ярмо — земледелие, секира — вой­на, чаша — жречество (не позже, чем в [Dumézil 1930: 163], т. е. за несколько лет до рождения основной концепции);

7) сопоставление германского Хеймдалля, индийского Дьяуса, римского Януса [Dumézil 1973: 126–140].

Практически все сопоставления, как базовые, так и частные, делаются «вопреки» этимологии, а также безотносительно к той или иной природной приуроченности божеств. В этом принципиальные отличия от сравнительной индоевропейской мифологии XIX в., будь то в версии Я. Гримма, М. Мюллера, А. Куна, А. Н. Афанасьева или кого-либо другого. Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров не раз ссылались на частные наблюдения Ж. Дюмезиля, однако в целом авторы концепции «основного мифа» уклонились от признания или отвержения схем Дюмезиля. Впрочем, ниже будет рассмотрен один случай, когда В. Н. Топоров переходит от принятия частных наблюдений Ж. Дюмезиля к оперированию инструментарием трифункциональной концепции.

Три сестры и три чуда

В этом разделе анализируются следующие мотивы и мотивные связки.

(а) Три девицы в беседе (как предполагается, частной) высказывают — в грамматически ясной, но модально двусмысленной форме — то, как каждая из них могла бы использовать свой статус, будучи царицей. Во всех трех случаях это предполагает некие дары. Две первые намерены одарить весь мир, приготовив пир или наткав полотна, третья — одарить царя, родив ему богатыря. Неясно, допускают ли они, что в этот момент могут быть кем-то услышаны, что фактически делают заявки на некоем аукционе судьбы (предположим для простоты, что не допускают3). Подслушивающий царь выбирает третью. Две первые, назначенные поварихой и ткачихой, от зависти становятся противницами и вредительницами царицы и ее сына. Впоследствии, восполняя исходную троичность, к ним присоединяется не вполне ясная баба Бабариха — возможно, общая мать всех трех девиц (а может быть, не так или не совсем так)4.

(б) На одном из следующих этапов фабулы царский сын, чудом избежавший опасности, княжит в новосозданном городе на еще совсем недавно пустынном острове; с помощью купцов-корабельщиков он передает поклоны царю, своему отцу, не знающему о судьбе сына. Удивленный вестями о чудесном городе, царь раз за разом стремится туда, но три вредительницы трижды отвлекают его внимание более удивительными чудесами5: повариха сообщает о чудесной белке, грызущей золотые орешки с изумрудными ядрышками, ткачиха — о тридцати трех морских витязях, а Бабариха — о несказанной красоты царевне. Царский сын полон досады от того, что эти рассказы оттягивают его встречу с отцом, но использует их в своих целях: повторив рассказы, сопровожденные просьбами об обладании, своей чудесной приятельнице Лебеди, он становится обладателем и белки, приносящей богатство всему городу, и охраняющих остров морских богатырей, и жены-красавицы, которой оказывается сама царевна Лебедь.

(в) Подробность почти вспомогательная: для того чтобы незримо присутствовать при разговорах отца с корабельщиками, юный князь с помощью Лебеди трижды оборачивается насекомыми: комаром, мухой и шмелем.

Итак, вычленяются по крайней мере три («две с половиной») триады:

(а) повариха (пир) — ткачиха (полотно) — царица (царский сын);

(б) обогащающая белка — охраняющие витязи — жена-царевна;

(в) комар — муха — шмель.

Первую триаду, взятую саму по себе, кажется, практически невозможно интерпретировать в духе трифункционального анализа Дюмезиля. Все три «заявки» девиц представляются относящимися к полю третьей функции: «материальное производство, богатство, деторождение». В таких случаях сам Дюмезиль нередко обращался к разного рода побочным и вспомогательным эпизодам фабулы, вещным подробностям, внятным символам и параллелям, помогающим прояснить функциональную структуру. В данном случае такая роль явно должна принадлежать второй триаде.

В ней несложно увидеть проявление трех вполне наглядно различимых функций, вводимых в обратной последовательности, в порядке восхождения. Белка с ее золотом и изумрудами — несомненный источник богатства и процветания (третья функция). Воинская функция морских богатырей несомненна. Наконец, красавица царевна относится к первой функции, но с важным уточнением: не к жреческой, а к царственной, имеющей отношение к царской власти и царскому положению. По Дюмезилю, исходная царская власть осуществлялась в рамках первой функции, переход ее к военной знати, к кшатриям, и от богов типа Юпитера и Одина к богам типа Индры — более позднее явление. Третье чудо — сама царевна и будущая жена царского сына (Гвидона).

Здесь имеет смысл обратиться к побочной теме. В рассматриваемой сказке читающееся по крайней мере в одном месте ясное различение трех функций осложнено и отчасти запутано контаминацией с другим случаем, однако сам этот другой случай, как уже предполагал Дюмезиль, имеет прямое отношение к индоевропейской идеологии трех функций [Dumézil 1953] (ср. [Nagy 2020]). Речь идет об известном эпизоде cуда Париса. Как известно, из Геры, Афины и Афродиты Парис выбирает Афродиту — по функциональному комментарию Дюмезиля [Dumézil 1953: 27–28], отказываясь от функций власти (Гера) и воинской силы (Афина) в пользу чувственного наслаждения. В этом случае порядок перечисления функций сохраняется, а ценностная иерархия инвертируется, и именно последнее оказывается наиболее важным и желанным. Заметим, что вторая функция сохранила композиционное и ценностное место, а первая и третья образуют своего рода хиазм между синтагматикой и аксиологией. Иначе говоря, в тех перечнях, в которых самое ценное и желанное называется последним, при традиционном отношении к статусу трех функций перечисление ведется в обратном порядке, чтобы закончить первой функцией, — так и выходит при перечислении трех чудес, но если данная фабула подразумевает высшую оценку и желанность чего-либо, относящегося к третьей функции, то в этом случае вместо «обратного» порядка называния трех функций сохраняется «прямой» порядок (типа «Гера — Афина — Афродита»).

В «Сказке о царе Салтане» нет предпочтения третьей функции. Но поскольку в обеих главных триадах третьим — высшим и лучшим — оказывается женская красота, любовь и брак, чадородие, возможно предположить влияние инвертированного сюжета про суд Париса. При этом для самого классициста Пушкина вполне можно допустить осознанное вторжение греческого сказания в сюжет сказки, а для сказочного прототекста, не знающего, конечно, ни Троянской войны, ни ее причин, — наложение близких структур из репертуара операционной и интерпретирующей моделей мира. Князь Гвидон получает три дара в порядке восхождения от третьей функции к первой. Выбор царя Салтана кажется не мотивированным конкуренцией функций; более того, он отдаленно похож на тот, который делает Парис в инвертированной фабуле. Но изоморфизм триад (а) и (б) позволяет предполагать, что и Салтан, хотя в его случае это и не так очевидно, делает выбор в пользу первой функции: царь — в пользу царской участи.

Наиболее ясно изоморфизм триад (а) и (б) проявляется в участии поварихи и ткачихи. О белке, источнике богатства, рассказывает повариха (кажется, она просто отвлекает — или думает, что только отвлекает, — царя, но тем самым она невольно или вольно «рекламирует» белку и фактически вручает ее Гвидону); о морских богатырях, носителях воинской силы — ткачиха (к ней в равной мере относится то, что сказано о поварихе). Таким образом, можно допустить, что для поварихи и ткачихи с самого начала предполагается связь с третьей и второй функциями, на раннем этапе фабулы непроявленная. Будущей царице остается первая. Следовательно, и в этом случае обратный порядок перечисления подразумевает приближение к высшему, наиболее желанному и ценному. Объявить третье чудо остается бабе Бабарихе: в этом эпизоде она, вопреки своей сказочной роли вредительницы, оказывается субститутом отсутствующей царицы.

Кроме того, возникает изоморфность царицы в триаде (а) и царевны Лебеди в триаде (б).

Дополнительный, несколько сглаженный, но все-таки читаемый штрих — товары, которыми гости-корабельщики, по их словам, торговали в тех трех случаях, когда, сопровождая их, узнавал об очередном чуде Гвидон: «соболями, / Чернобурыми лисами» в первом случае (объявлена белка), «конями, все донскими жеребцами» во втором (объявлены богатыри), «булатом, чистым серебром и златом» в третий раз (объявлена царевна). Конечно, третий товар особенно размыт: тут и воинский булат, и имеющее прямое отношение к богатству злато (ср. известное стихо­творение Пушкина), да и кони, если вспомнить о представляющих третью функцию Ашвинах, двусмысленны, и все же стертый очерк трифункциональности различим: явное богатство мехов, «мягкой рухляди» — воинские кони — золото и атрибуты царского могущества. Впрочем, эти соответствия сами по себе не могут считаться однозначными доказательствами.

Тридцать три

В мифопоэтическом отношении тридцать три — усугубленная троичность. Поэтому привлекает интерес тот пункт, где сошлись темы троичности и водного/подводного, а также встретились (что бывало нечасто) аналитические подходы Ж. Дюмезиля и В. Н. Топорова. Внимание обоих привлекает индоиранский Trita.

У Ж. Дюмезиля этот аспект анализа появляется в связи с модификациями имени воинского бога Индры — победителя Вритры — Vŗtrahán (среднеиран. Vǝrǝθragna, арм. Vahagn). Индра исчезает, чтобы скрыться на некоторое время в стебле лотоса посреди океана, а Vahagn появляется из стебля тростника посреди моря [Dumézil 1971: 218–219]. После смерти Фаридуна (Большой Бундахишн, авест. Θraētaona) его хварно пребывает в морском тростнике; он — второй представитель, если не основатель, династии Кави (Каянидов), — вопрос о ее мифологических и исторических источниках в первую очередь интересует Дюмезиля [Ibid.: 220 ff].

В. Н. Топоров рассматривает пересекающийся материал в цикле работ, связанных с идеей троичности и ее мифо-ритуальных связей ([Топоров 1977; 2006]; и др.). На основании разнородных источников он реконструирует связь между Trita — «Третьим» (ср. упоминания о трех братьях Ekita, Dvita и Trita — Первым, Вторым и Третьим) и другими Trita индийской традиции; связь между мудрецом Тритой, пребывающем в колодце (Ригведа I.105), и Тритой Аптьей («Водяным»), который «упоминается в Ригведе 40 раз в 29 гимнах» [Топоров 2006: 481]; эквивалентность между индийским Trita и иранским Θrita/Trita; связь между иранским Θrita и Θraētaona, Трайтеоной, — третьим изготовителем хаомы. Последний в среднеперсидской традиции известен как Frēdōn, а в более поздней — как Фаридун; зафиксирован сюжет о двух его сыновьях, предавших и едва не погубивших третьего: этот сюжет по аналогии реконструируется Топоровым для индийского и иранского Триты и для Трайтеоны. С хварно связаны Йима, или Джамшид (первый человек, изготовивший хаому), Трайтаона и Кересаспа — их трое; змееборцы — Митра, Трайтаона и Кересаспа (их тоже трое). Сыновья Фретона — Фаридуна, как и братья — герои русской сказки про Ивана-дурака, — осмысляются Топоровым как носители трех функций; младший, преданный и чуть не погубленный братьями разгадчик трудных загадок воплощает первую функцию — функцию тайного знания.

Прежде всего здесь обращает на себя внимание параллель сюжетов о предающих братьях и «Сказки о царе Салтане» (особенно если придерживаться реконструкции, согласно которой преданный брат брошен в колодец).

С другой стороны, намечается комплекс «троичность — вода — локус посреди океана». Несмотря на отсылки к первой (приготовление священного напитка) и третьей (наступающее благоденствие) функциям, воинский мотив змееборчества (Индра) выводит здесь вперед именно вторую функцию.

Таким образом, тридцать три брата-воина, будучи усиленным воплощением мотива троичности, косвенно подкрепляют трифункциональную схему, в рамках которой мотив острова посреди океана (зафиксирована связь этого образа с воинским богом Индрой) приобретает дополнительную отсылку ко второй функции, а сюжет о героине, преданной сестрами и в результате их интриг брошенной в море, обнаруживает параллели с частными индоевропейскими традициями, максимально сгущающими семантику и мотивику троичности.

Насекомые и птицы, а также деревья и детеныши

Комар и муха — характерная для русского фольк­лора связка двух мельчайших существ6. Если они открывают список, то далее может следовать кто-то крупнее7 (в том числе мышь и лягушка, ср.: «Не мышонка, не лягушку»). Шмель для такого ряда совершенно не характерен, его можно считать окказиональным добавлением к стандартной первой паре. Но в целом эту триаду можно рассмотреть и под иным углом зрения.

Второе из насекомых, в которых обращается Гвидон, — муха. Чудо, о котором он узнает в этот раз, — тридцать три богатыря, — называет ткачиха. У ткачихи (ткача, ткачества) и у мухи есть общая устойчивая мотивная связь — с пауком, ткачом и охотником на мух. Есть такая связь и у Афины, которая в сюжете суда Париса является второй фигурой и представительницей второй функции: именно Афина превратила соперничавшую с ней в искусстве ткачества Арахну в паука. Таким образом, у ткачихи, объявляющей второе чудо, второго насекомого — мухи — и второй божественной соперницы — Афины — есть общая устойчивая ассоциация: паук.

Некоторое наложение отдельных проявлений первой и третьей функций, характерное для этой сказки, возможно, продолжается и в том, что насекомое Геры, овод (насылая овода или даже сама в него обращаясь, она преследует Ио, ставшую телкой), отражается в первом и третьем насекомых, комаре и шмеле, которые на пересечении могут намекать на овода (комар, как и овод, — жалящее и преследующее насекомое; шмель соответствует оводу по размеру и в целом по окраске).

Такое же смешение первой и третьей функций можно обнаружить и в рамках орнитологического кода. Принимая антропоморфный облик красавицы царевны, Лебедь, как и было предсказано, обретает походку, ассоциирующуюся с совершенно другой птицей: «А сама-то величава, / Выступает будто пава». Плавная8, несколько замедленная, отяжеленная походка — признак русской красавицы. Однако лебедь — привычный атрибут Афродиты (Венеры), а павлин — Геры (Юноны)9. Это снова подтверждает амбивалентность царевны: как третье, высшее чудо, она воплощает первую функцию, а в сюжете суда Париса соответствует Афродите и ее дару (прекрасной женщине и любви).

Мышонок (мышь) и лягушка, упоминаемые в лживом письме царю, — не только тесно связанные по крайней мере в некоторых традициях10 существа, но и предвестия двух первых чудес: грызущей белки и земноводных богатырей.

Три (или опять-таки «два с половиной») дерева, упоминаемых в сказке (дуб, ель, орех/орешник — дерево орешник только через свои плоды, орехи; ср. [Агапкина 2019: 41–75, 130–151]) не связаны почленно ни с тремя сестрами, ни с тремя чудесами. Но к ним нужно прибавить еще одно растение: «полотно» ткачихи скорее всего указывает на лен11 с его богатым мифопоэтическим досье, прежде всего связанным с водой [Топоров 1990] (как и чудо ткачихи — морские богатыри). Священный и царственный дуб, древо тех громовержцев (Зевса, Юпитера), которые ассоциируются с первой, царственной функцией, с помощью которого Гвидон спасает суженую; лен, вымачиваемый в воде (центральная технологическая процедура), которая в рассматриваемой сказке благодаря морским богатырям соотносится с воинской функцией; съедобные орехи, аналог зерен-семян, служащих для пропитания (сердцевина третьей функции), — едва различимая дополнительная сигнатура трифункционального подхода.

Рефлексы вариантов: тридцать три царевича и счет орехов

В рассматриваемой сказке могут быть отмечены рефлексы других версий сюжета, мотивированные не внутренним строением сказки, ее действием и образностью, но совокупностью вариантов в устной традиции (и, соответственно, эрудированностью и образованностью автора, к этой традиции обращающегося).

Во-первых, таким элементом может быть число морских богатырей: тридцать три, а также упоминание царевной того, что они — ее родные братья. Пушкин, как известно, записал в Михайловском сказку, считающуюся одним из источников «Сказки о царе Салтане», и эта запись, в частности, содержит первоначальный вид указанного мотива:

После девяти месяцев царица благополучно разрешилась 33 мальчиками, а 34-й уродился чудом — ножки по колено серебряные, ручки по локотки золотые, во лбу звезда, в заволоке месяц ‹…› повеление, чтоб заготовить две бочки; одну для 33 царевичей, а другую для царицы с чудесным сыном — и бросить их в море ‹…›

Тужит царица об остальных своих детях. Царевич с ее благословения берется их отыскать. «Нацеди ты, матушка, своего молока, ты замеси 30 лепешечек». — Он идет к морю, море всколыхалося, и вышли 30 юношей и с ними старик. — И царевич спрятался и оставил одну лепешечку. Один из них и съел ее. «Ах, братцы, — говорит он, — до сих пор не знали мы материнского молока, а теперь узнали». — Старик погнал их в море. На другой день вышли они опять, и все съели по лепешке, и познали брата своего. На третий вышли без старика, и царевич привел всех братьев своих к своей матери [Пушкин 1977: 407–408].

В этом варианте тридцать три — братья царевича, а не его невесты, роль старика неясна, цель — воссоединение семьи, а не обретение морского отряда, и находит братьев сам царевич, а не волшебная помощница. Все это исчезает в итоговом тексте, делая, казалось бы, излишним и весь мотив целиком, но он сохраняется, занимая принципиально иное место в композиции и мотивировке. Основанием для размещения его в новом контексте служит, как кажется, водная природа одного из чудес в сказках наподобие «Поющее дерево, живая вода и птица-говорунья». Тридцать три богатыря занимают место водного чуда и не только удерживают, но и нагляднее выявляют связь трех чудес с тремя ярусами мироздания.

Во-вторых, сюда же может быть причислен мотив орехов, играющий важную роль по крайней мере в одном из вариантов сказки «По колено ноги в золоте, по локоть руки в серебре» [Афанасьев 1861, № 68e], или «Косоручка» [Афанасьев 1873, № 158b; 1984–1985, № 280].

Брат говорит: «Кто бы нас потешил — из короба в короб орехи пересыпал?» Мальчик просится: «Пусти меня, матушка! Я их потешу»: а она не пускает. Брат услыхал, что она не позволяет, и говорит: «Поди, поди, сиротиночка! Пересыпь орешки». Мальчик взял орехи и стал сказывать: «Два ореха в короб, два из короба... Жил-был брат с сестрой; у брата была злая жена, сгубила сестру наговорами. Два ореха в короб, два из короба... Отвез брат сестру в дремучий лес; натерпелась она и голоду и холоду, обносилась вся. Два ореха в короб, два из короба... Приехал с охотой в дремучий лес королевский сын; увидал мою матушку, влюбился в нее. Два ореха в короб, два из короба... Взял ее за себя, родила она меня — по локоть руки в золоте, по колена ноги в се́ребре, во лбу месяц, супротив ретива сердца красное солнышко. Два ореха в короб, два из короба...» И так-то, пересыпая орехи из короба в короб, рассказал все, что с ними было, а после и говорит: «Здравствуйте, родимый батюшка и богоданный дядюшка!» [Афанасьев 1984–1985 (2): 293].

В этом случае происходит полный перенос мотива, совпадение, помимо общего сюжета сказки, только в орехах, да разве еще в том, что белочка, грызя их, распевает песню.

Возможно, к таким рефлексам параллельных вариантов можно прибавить и сказку-новеллу Страпаролы, в которой говорящая птичка охарактеризована как «bel uerde [= verde]» [Straparola 1560: 115], а уже после рассказывания сказки, в рамке, приводится стихотворная загадка о попугае со строкой «La spoglia ha di finissimo smiraldo» («Тело — чистейший изумруд») [Ibid.: 117].

В заключение

Концепция модели мира в работах московского семиотического круга подразумевает, в частности, выделение двух механизмов, посредством которых модель мира работает: набор важнейших бинарных семантических оппозиций и систему кодов с установлением эквивалентностей между их элементами12. Если метод бинарных семантических оппозиций, имеющий истоки в фонологии и антропологии (тотемические классификации и осевая симметрия человеческого тела), утвердился в основном в работах К. Леви-Стросса, то аналитические процедуры, связанные с выявлением в материале сильного либо ослабленного присутствия n-членных кодов, разрабатывался в том числе в работах Ж. Дюмезиля по индоевропейским триадам. Этот подход, несмотря на многократные полемики, отвержение, пренебрежение и равнодушие, не должен считаться исчерпанным либо преодоленным13.