«Схема зарождения нового»: туркменские литературные группы на страницах журнала «Туркменоведение» (1927–1932)

Введение

Раннесоветская литературная политика предполагала становление новой пролетарской, а затем соцреалистической литературы в рес­публиках, получивших название национальных. Подчас это осмыслялось как изобретение новой литературной традиции. Особенно остро это ощущалось в республиках советской Центральной Азии, где идеологи новой литературы столкнулись с малознакомой им традицией, местными проектами и амбициями интеллектуалов.

В этой статье речь пойдет о Туркменистане. Кажутся важными локальные полузабытые истории, которые позволяют разглядеть, каким образом в целом разнородные элементы вливались в то, что мы сейчас называем советским проектом национальных литератур, и какую роль здесь играли местные литературные акторы. Исследовательский диалог о советских литературных проектах в республиках сейчас обычно происходит на достаточно широком [Скаков 2020] или «центральном» материале [Dobrenko 2022]. Н. Скаков в статье «Культура Полтора» предлагает оригинальную концепцию: литература советской периферии (автор настаивает на употреблении именно этого слова) стала прибежищем для экспериментов, которые в литературе центра становились все более недопустимыми1. В то же время Е. А. Добренко, оставаясь в рамках тотализующей парадигмы, пишет о формировании системы контроля над литературами советских республик. Как представляется, эти точки зрения дополняют друг друга, однако упущенным оказывается локальный и подчас субъективный контекст, который в той или иной степени может скорректировать вопросы, стоящие перед исследователями «больших» нарративов.

В этом плане напрашивается применение постколониальной рамки, но важно помнить, что для советского пространства она разработана далеко не в той мере, как для европейского колониального дискурса. Статья отталкивается от представления о том, что советская политика вообще и литературная советская политика в частности, хотя и имела черты колониальной, носила отчетливо модернизационный характер [Абашин 2015]. Идеологи советской литературы были заинтересованы в том, чтобы «изобрести» литературную традицию европейского типа. Однако в этот проект вносили свои коррективы местные факторы, и в том числе представления разных интеллектуальных элит.

Именно вопрос о локальных нарративах и будет основным для этой статьи. Можно предположить, что чем дальше находясь от Москвы, тем больше пространства для маневра получали те люди, которые становились идеологами новой литературы на местах. Разумеется, нельзя отрицать достаточно очевидные контролирующие практики центра (в этом смысле наиболее обоснованной кажется теоретическая рамка, предложенная Ф. Хирш, которая трактует «коренизацию» и «русификацию» как этапы одного процесса [Хирш 2022: 25–26]2). Вместе с тем обращение к локальным и, казалось бы, интересным достаточно узкому кругу исследователей нарративам заставляет поставить ряд вопросов. Каков был характер передачи формирующейся советской литературной идеологии? Как происходила литературная борьба, практически не отраженная в хорошо знакомых нам источниках вроде «Литературной газеты»? Какие факторы повлияли на то, кто оказался победителем в этой борьбе? И, наконец, как сами строители литературных нарративов на местах, находясь в ситуации напряжения между центром и периферией, воспринимали или по крайней мере репрезентировали себя? Наша статья будет в большей степени сосредоточена на последнем вопросе. Вслед за Ф. Хирш [2022: 35] мы будем уделять внимание конкретным категориям и литературным дискурсам, которые в целом лежат в основе описываемых практик, но также и самой истории журнала «Туркменоведение», которая дает возможность выявить конкретные стратегии конкретных людей. Вместе с тем эта статья, сосредоточенная на репрезентации литературы Туркменистана в журнале «Туркменоведение», учитывает и внешние факторы. Поэтому используется также, однако в меньшей степени, материал, доступный в московских архивах, в частности в фондах Всероссийской (Всесоюзной) ассоциации пролетарских писателей (ОР ИМЛИ РАН. Ф. 155), Всесоюзного общества пролетарских писателей «Кузница» (РГАЛИ. Ф. 1638) и Союза советских писателей (ССП)3 (ОР ИМЛИ РАН. Ф. 41).

Журнал «Туркменоведение» и советский литературный ландшафт

В Туркменистане после национально-территориального размежевания советское нациестроительство столкнулось со сложно классифицируемой тюркской литературной традицией и с национальными проектами местных интеллектуалов. В Центральной Азии с самого начала было два разных проекта — большевистский, подразумевающий радикальную перестройку на пути к коммунистическому идеалу через преодоление «отсталости», и джадидский. Джадиды увидели в революционных преобразованиях возможность перемен и борьбы с консерватизмом. Данные проекты пересекались в вопросах культурной политики, и важное значение здесь имел подъем издательской деятельности [Халид 2024: 189; Edgar 2004: 8, 43]. В формировании представлений о том, что такое туркменская традиция, особую роль играли советские востоковеды, которые воспринимали взгляд на нее в том числе от старшего поколения интеллектуалов [Ихсанов 2023]4.

Так или иначе, в Туркменистане мы сталкиваемся с тем, что литературная ситуация как частный продукт советского нациестроительства была подвергнута тому, что Галина Бабак и Александр Дмитриев [2021] назвали «форсированной модернизацией» (хотя и в ином, европейском контексте). Тенденции, проявившиеся в этой ситуации, однако, не могут быть механически сопоставлены с тем, что происходило в центре молодого советского государства. Там также шло строительство новой пролетарской, а затем соцреалистической литературы, но и специфика практик этого строительства, и формы контроля над ним были иными. Удаленность от Москвы способствовала формированию своих локальных историй, конфликтов, способов работы с текстами. В этой статье будет рассмотрен частный случай — литература и литературные дискуссии на страницах журнала «Туркменоведение»5.

Прежде всего следует очертить характер литературной ситуации в рассматриваемый период, т. е. незадолго до постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от
23 апреля 1932 г., после которого фактически перестали существовать структуры ассоциаций пролетарских писателей, а формула «национальная по форме, пролетарская по содержанию» окончательно сменилась на «национальная по форме, социалистическая по содержанию»6.

Литература Туркменистана этого периода подавалась самими же ее идеологами как молодая, новая, стоящая, по сути, на песке. Вместе с тем уже внутри этой новой молодой литературы формировались противоборствующие акторы, которые репрезентировали себя, а самое главное друг друга, используя различные стратегии.

Журнал «Туркменоведение» начал выходить с 1927 г., т. е. за пять лет до упомянутого выше постановления Политбюро. К нему имели отношение люди, которых можно сгруппировать по очень разным критериям, и все эти группы будут пересекаться. С одной стороны, это местные востоковеды, в том числе сотрудники Института туркменской культуры (Туркменкульта). Институт функционировал с 1928 г., в нем существовал отдел литературы и искусств, в котором, в свою очередь, выделялась «секция художественно-литературная». С другой — это собственно поэты, переводчики, журналисты. Люди, печатавшиеся на страницах журнала, иногда были одновременно учеными, получившими образование, в частности в Ленинграде, и происходившими из джадидских кругов, и литераторами; к числу последних относится Абдулхеким Кульмухаммедов (ум. 1931). Он занимался исследованием рукописей и, в частности, считал правомерным отсчитывать историю туркменской литературы с XIV в., традиционно выделяя Махтумкули (XVIII в.) как «главного поэта»7. Именно Кульмухаммедов готовил к публикации новый перевод чагатайского памятника «Родословная туркмен», выходивший на русском еще в конце XIX в., и трактовал предполагаемый туркменский литературный канон как постепенно вычленявшийся из общетюркского8. В начале 1929 г. его стихи даже удостаивались похвал на страницах газеты «Туркменская искра» как удачное сочетание «национального» и «социалистического». Однако вскоре на страницах той же газеты его стали обвинять в буржуазном национализме, а посмертно он и вовсе был осужден за участие в организации «Туркмен Азатлыгы» («Туркменская независимость», или «Свобода туркмен») [Edgar 2004: 124].

Важно понимать, что журнал «Туркменоведение» не был единственным изданием, предлагавшим своему читателю туркменскую советскую литературу, но именно он репрезентировал ее на русском языке (вместе с газетой «Туркменская искра»). Тем не менее набор редакционных материалов в разных изданиях мог пересекаться, и одни и те же стихи могли появляться в туркменоязычном журнале в оригинале, а в русскоязычном — в переводе. Эти публикации, таким образом, были обращены к обеим языковым группам читателей. Во всяком случае, нельзя сказать, что русскоязычные издания были «фасадными», т. е. предназначенными исключительно для Москвы. Этот тезис достаточно очевиден просто в силу того, что логистически до Москвы эти публикации не доходили. Например, уже в 1933 г. Комиссия Оргкомитета ССП по изучению туркменской литературы обращается к Ходжанепесу Чарыеву (литературному критику и на тот момент председателю Оргкомитета ССП Туркменистана) с письмом следующего содержания9:

Дорогой товарищ!

‹…›

…Комиссия по туркменской литературе Оргкомитета ССПСССР [sic!] готовит к Всесоюзному съезду писателей сборник образцов туркменской литературы.

‹…›

…срочно просим Вас выслать в адрес туркменской комиссии (Москва, ул. Воровского, 50 — Оргкомитет ССП СССР) следующее:

1. Все изданные отдельными книгами произведения туркменских писателей на русском языке.

2. Копии всех произведений туркменских писателей на русском языке (переводы), находящихся в печати (Туркменгиз, Туркменкульт и т. д.).

3. Все журналы и сборники (на русск. языке), куда вошли те или иные переводы.

В частности — просим выслать все номера журнала б[ывшее] «Туркменоведение» и «За социалистическую Туркмению», а также все издания Туркменкульта, так или иначе отражающие туркм. литературу.

‹…›

Комиссия надеется, что все просимое будет подобрано и выслано в самом срочном порядке.

С тов. приветом

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ [Переписка 1933–1934.
Л. 32–33].

Таким образом, видно, что к 1933 г. Москва все еще плохо себе представляла, что происходит в отдаленных республиках. Это возвращает нас к вопросу, на кого были ориентированы тексты, с которыми мы будем работать дальше. По всей видимости, те, кто был заинтересован в стабильности своей позиции, должны были оглядываться на Москву. Однако значительно большую роль играла местная расстановка сил. Именно эти силы в конце концов отвечали за модернизацию литературы и тех процессов, которые в ней происходили. Даже их «ученическое» положение относительно литераторов из Москвы, которых комиссия направляла в Туркменистан, станет отчасти номинальным, сводящимся к восприятию и переработке европейских моделей (в частности, прозаического письма). Логично, что оргкомитет запрашивает произведения, вышедшие в переводе: едва ли во время подготовки к Первому всесоюзному съезду советских писателей хватало времени, сил и заинтересованности вникать в туркменские оригиналы. По всей видимости, оргкомитет упомянул то издание, которое было ему знакомо, но не далее названия. Как мы увидим, требование оргкомитета выслать «Туркменоведение» в 1933 г. могло вызвать недоумение со стороны туркменской писательской организации. Возможно, этим и обусловлено содержание телеграммы от 20 октября, цитированной выше в сноске 9.

История с продолжением: литературные практики на страницах журнала, Всетуркменское литературное объединение и прочие

Перед журналом «Туркменоведение» стояла задача рассказать читателю о Туркменистане, как он есть и каким он был. Поначалу журнал носил подзаголовок «Ежемесячный журнал Историко-краеведческого комитета при Туркменцике» (в 1927 г.), затем «Ежемесячный историко-краеведческий журнал» (в 1928 г.), «Ежемесячный научно-исследовательский и историко-краеведческий журнал» (в 1929 г.) и, наконец, «Журнал политики, культуры, научно-исследовательского дела и краеведения» (в 1930 г.). Непосредственное к нему отношение имело Всетуркменское литературное объединение (ВТЛО), а в течение 1929 г. журнал издавал сборник ВТЛО в качестве литературного приложения.

Литература упоминается уже в первом номере журнала, где в заметке «Схема зарождения нового» в подразделе «Радости культуры» говорится: «Лучше всего с литературой» [Карпыч 1927: 38]. Впрочем, кроме этого высказывания, а также кроме упоминания газеты «Туркменистан» и журнала «Токмак», который «явится зародышем литературного журнала» [Там же], в заметке никаких подробностей не сообщается. Тем не менее именно в ней говорится, что сформировалось туркменское литературное общество [Там же], однако не приводится никаких имен, и показательно, что в обширном составе редакции указано всего два литработника (впрочем, лица, которые затем появляются на страницах журнала как поэты, обозначены как журналисты). Здесь же в разделе «Библиография» указан сборник «туркменских стихов» «Воспламеняющиеся надежды», а открывается номер отрывком из поэмы Николая Абакумова «Просто о Туркмении» (с. 2; помимо того, что он также печатал отрывок из этой поэмы в сборнике 1928 г. «Туркменистан в стихах», пока о нем ничего выяснить не удалось). В 1928 г. на страницах журнала более-менее регулярно начинают появляться стихи, причем сначала за авторством поэта с вовсе не туркменским именем Павел Комаров. К 1929 г., очевидно, такая ситуация перестает устраивать всех. Журнал должен продемонстрировать, что турк­менская литература стремительно развивается, отразив это в переводах. В «Туркменоведении» вводятся литературный отдел, литконсультация, чуть позднее — литературное приложение (литературно-художественный сборник ВТЛО). По материалам архива группы «Кузница» становится ясно, что не позднее середины 1929 г. ВТЛО пишет во Всесоюзное объединение ассоциаций пролетарских писателей (ВОАПП) с просьбой считать себя туркменской ассоциацией, причем высказывает недоумение:

Всетуркменское литературное объединение (ВТЛО) узнало из страниц Литературной энциклопедии о своем вхождении в ВОАПП. Этот исторический акт, к сожалению, не был отражен в юридических документах ни ВОАПП, ни ВТЛО, так как последнее организовалось в мае текущего года, а литер[атурная] энциклопедия сдана была в набор в прошлом году [Переписка 1929. Л. 15].

В фактологическом плане причины этой путаницы были следующими. 8 мая 1928 г. на заседании коммунистической фракции Первого всесоюзного съезда пролетарских писателей во время обсуждения устава ВОАПП встал вопрос, что делать с организацией литературной жизни в республиках Центральной Азии, а именно в Туркменистане и Узбекистане. К тому времени уже использовалась аббревиатура СААПП (Среднеазиатская ассоциация пролетарских писателей), в Ташкенте издавался одноименный журнал. Однако теперь каждой республике полагалась своя организация. Секретарь ВОАПП Владимир Сутырин, выступавший на съезде с докладом «Пролетарская литература и национальный вопрос», в ходе обсуждения устава настоял на том, чтобы в него были внесены отдельно туркменская и узбекская ассоциации, причем не по национальному, а по территориальному принципу [Заседание 1928. Л. 14–15]. Именно это, по-видимому, и привело к тому, что в т. 2 «Литературной энциклопедии» написано, будто бы в ВОАПП наряду с другими вошла ассоциация Турк­менистана [ЛЭ 1929. Стлб. 270]. В первом номере «Туркменоведения» за 1929 г. появляется заметка «Собрание литературных сил Туркменистана» с призывом «приступить к созданию Всетуркменской ассоциации пролетарских поэтов и писателей» [К. Т. 1929: 134], но на протяжении 1929 г. организация все еще существует под названием ВТЛО. Неясно только, почему в письме в Москву речь идет о «мае текущего года». Возможно, имеется в виду, что устав общества был принят только в мае. Отметим здесь же, что литературный критик и в целом активный деятель Российской ассоциации пролетарских писателей Алексей Селивановский на заседании секретариата ВОАПП 29 января 1931 г. говорил, что «если в Узбекистане организация более-менее оформлена, то в Туркменистане положение на сегодняшний день совершенно неясное» [Заседание 1931. Л. 15].

Здесь видно, как меняется расстановка сил по мере приближения постановления. Во-первых, пусть и поздно, туркменские литераторы понимают, что им нужно вмонтироваться в происходящую организаторскую деятельность. В этом отношении статья в «Литературной энциклопедии» могла послужить дополнительным стимулом сверху. Литераторы должны четко проговорить, что «литературные силы» не могут быть «распыленными». Однако им можно было бы задать следующий вопрос: кто из них может считаться по-настоящему пролетарским писателем, а не попутчиком? Показательно, что в том же 1929 г. среди рекомендованных к прочтению начинающим литераторам «пролетарских писателей» упоминаются, например, Борис Пильняк и Юрий Олеша [Литконсультация 1929: 91]. На первый взгляд складывается впечатление, что организаторы ВТЛО не вполне понимали, что значило для советской литературной критики слово пролетарский. Впрочем, вероятнее, на его значение сознательно закрывали глаза (людей, входивших тогда в литературные дискуссии, едва ли можно обвинить в недостатке образованности). На этом этапе «пролетарский писатель» для туркменских литераторов означает «включенный в советский литературный процесс», или, выражаясь языком социологии литературы, в советское литературное поле на правах признанного писателя. Организовать туркменскую ассоциацию — не значит собрать группу, стоящую на радикально пролетарских позициях; это значит продемонстрировать, что литераторы в Туркменистане существуют, понимают расстановку сил и имеют право голоса. Это последнее сыграет свою роль в высказываниях, прозвучавших на Первом съезде советских писателей. Однако судя по тому, что документ отложился в фонде «Кузницы» и в дальнейшем переписка ВТЛО велась именно с нею, связь между центром и периферией вряд ли была столь прочна и прозрачна. Судя по цитированным выше документам, туркменскую ситуацию в Москве представляли себе довольно слабо, а сами туркменские литераторы могли этим пользоваться. Здесь имеет смысл говорить в первую очередь не в целом о реструктуризации литератур советских республик вокруг центра (что, конечно, в итоге произошло), а о том, какие самостоятельные процессы происходили в локальном отношении, как менялась расстановка сил и какие нарративы модернизации они в итоге породили.

Помимо призыва «собраться», в № 1 «Туркменоведения» за 1929 г. появилась фотография «Первой инициативной группы Всетуркменского литературного объединения» со смешанным «туркменско-европейским» составом (туда входят, например, Берды Кербабаев и упомянутый выше Комаров). Фотография стоит сразу после статьи также на ней присутствующего А. Облонского10 «Искусство в Туркмении (состояние, задачи и перспективы)», где говорится: «В настоящее время Туркмения имеет уже своих крупных писателей и поэтов (Кирбабаев [sic!], Бурунов, Аламышев, Кульмухамедов, Насырли)» [Облонский 1929: 129]. Здесь стоит подчеркнуть, что именно само ВТЛО высказывается о создании «нового пролетарского литературного центра» как о сотрудничестве «туркменских и русских писателей и поэтов» [Обращение 1929: 63]. В обращении, подписанном организационным комитетом, можно встретить стандартные риторические формулы относительно модернизации туркменской культуры в пролетарском ключе. Литература описывается как часть большого процесса, однако в тексте воспроизводится формула «Туркменистан ‹…› еще не создал своей литературы» [Обращение 1929: 63]. По сути, речь идет о том, что республика еще не создала литературу а) пролетарскую
и б) на­циональную в том виде, как ее понимали советские идеологи. Это не отменяет следующего факта: параллельно могли вестись дискуссии, что делать с дореволюционным наследием и кому оно принадлежит.

В литературном приложении происходит балансировка туркменских и славянских фамилий, в частности, в первом номере напечатаны стихо­творения Караджа Бурунова, Абдулхекима Кульмухаммедова и Насырли, во втором — Насырли, Кербабаева и Бурунова11. В третьем в переводе с турк­менского опубликован только рассказ А. Бекджанова (под псевдонимом Игдир, вероятно, от названия туркменского племени) «Последний рейс», а стихотворений туркменских поэтов в переводе нет вовсе, только те, что написаны, как выражалась редакция, «европейским литмолодняком Турк­мении» (см.: [Фролов 1929]). В № 4 в переводе напечатано только стихотворение Насырли, в № 5–6 — вновь стихотворение Насырли и отрывок из повести Кербабаева. К середине года в публикациях приложения уже появляются сдвиги, которые предвещают будущую эскалацию конфликта. Пока еще в порядке обсуждения аккуратно критикуются поэты Караджа Бурунов и Амандурды Аламышев (позже последний из-за критики будет вынужден фактически переписать свою поэму). В заметке «Лицом к сегодня!» первый определен в группу «мечтающих», а второй — в группу «добрых, жалеющих» (№ 4 литературного приложения, № 8–9 журнала12). Первые, как Караджа Бурунов, пишут любовную лирику вместо настоящей социальной поэзии, вторые делают из туркменской женщины просто жертву и лишь оплакивают тяжелую дореволюционную жизнь, не вникая в суть классовой борьбы. Показательно, что это обсуждение редакция мотивирует наступившим кризисом в туркменской национальной литературе (см.: [Курт 1929]). Собственно говоря, преодоление кризиса и состоит в том, чтобы повернуться «лицом к сегодня». С одной стороны, это указывает на связь с советской политической ситуацией в текущий период и с лозунгом об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. С другой стороны, достаточно показательно, как такого рода высказывания проникают в довольно узкую группу литераторов со своими интересами, которые, по сути, пока еще ругают сами себя. Характерно, что рядом с этой статьей было опубликовано стихотворение Насырли «Не Мекка — Москва» (пер. А. Степанова), где поворот «лицом к сегодня» происходит буквально: прежде туркмены были мусульманами и смотрели на Мекку, а теперь теми же глазами смотрят на Москву:

Ты — оплот революции.

О тебе наши песни льются.

В тебе жил столько лет

Лучший человек на земле.

Мавзолей того человека

Нам дороже и ближе,

Чем Мекка.

[Насырли 1929]

В 1930 г. сборник ВТЛО уже не издается, а литературные страницы «Туркменоведения» заполнены текстами участников писательской бригадной поездки «Известий ЦИК» (на иллюстрации в № 4–5 они сфотографированы среди членов ВТЛО). На ее фоне выходит статья Облонского «От “богатырских” сказаний к песням Октября», где на этот раз упоминается ВТОП (Всетуркменское объединение писателей) как «база для развертывания массового похода за пролетарскую литературу» [Облонский 1930 (12): 30]. В статье указана дата появления ВТОП — 1930 г., т. е. это новая структура по отношению к ВТЛО. Однако имена повторяются: в заметке упомянуты Кербабаев и Бурунов, а также ставшие впоследствии известными поэт Аман Кекилов и поэтесса и драматург Товшан Эсенова. Комплиментарно Облонский пишет о Кульмухаммедове.

В первой части статьи, опубликованной в № 11, Облонский фактически пытается кратко очертить историю туркменской литературы, как она ему представляется — «древней» и «старой» (характерно, что жившего в XVIII в. Махтумкули он называет не просто туркменским, а всетурк­менским поэтом, подчеркивая установку на то, что у туркмен уже давно есть общий поэт и общая традиция) [Облонский 1930 (11)]. Вторая часть (№ 12), по-видимому, и должна указать ориентиры для модернизации. Статья, конечно, построена в рамках типичного для 1930 г. дискурса пролетарской литературы: обострение классовой борьбы, перевоспитание попутчиков, воспитание литературных кадров. Вместе с тем Облонский транслирует и ключевую часть нарратива именно о туркменской литературе с «пролетарской» точки зрения: «Отсутствие старых, испытанных пролетарских кадров в Туркмении ‹…› усугубляет сложность и трудность руководства художественной литературой» [Облонский 1930 (12): 30]. Возникает вопрос: если пролетарская литература имеет классовую природу, то к какому классу следует отнести тех поэтов, которых Облонский упоминает в своей статье? Кербабаев в его статье «родился ‹…› в семье дайхана», Бурунов — «в семье мелкого подрядчика», о происхождении Кульмухаммедова и вовсе не сказано. Строго говоря, для того, чтобы писать пролетарскую литературу, необязательно (хоть и очень желательно) иметь буквально пролетарское происхождение (особенно учитывая, что сам автор статьи подчеркивает полное отсутствие «старых кадров»). Однако все трое, перечисленные в статье, в стандартной схеме вполне могли бы быть отнесены к «отряду попутчиков» (особенно учитывая, что все трое имели отношение к джадидским кругам). Тем не менее именно они выводятся на первый план, и тому может быть несколько причин. Облонский не зря воспроизводит дежурное для советской политики тех лет опасение по поводу «усиления активности правых элементов» [Облонский 1930 (12): 30]. Можно предположить, что, выводя на первый план круг журнала и ВТЛО (теперь — ВТОП), Облонский пытался застраховать своих коллег от обвинений в принадлежности к «правым элементам». С другой стороны, если вспомнить, что эти люди имели определенный литературный опыт или востоковедческое образование, то именно они могли претендовать на то, чтобы служить ориентиром. Приведем несколько комичный, но характерный анахронизм, ср.: «Новая туркменская литература прошла еще очень небольшой путь — только шесть лет…» и «За восемь лет литературной работы Б. Кербабаевым написано 7 поэм…» (разрядка наша) [Там же]. Конечно, здесь видна «обратная» логика советского нациестроительства. «Новая туркменская литература» появляется только тогда, когда появляется советский Туркменистан. Подобная ретроспективность не специфична для советской Центральной Азии, однако в центре она работала по более простому принципу. Идеологи советской литературы вольно или невольно искали предшественников в русской литературе времен империи, даже тогда, когда шли от противного. Туркменской литературе, с одной стороны, требовалось возникнуть с нуля, с другой — осмыслить «старую литературу» в условиях, когда началом «туркменской нации» объявлялся 1924 г.13 Дореволюционного пролетарского ориентира вроде хрестоматийного романа Максима Горького «Мать» у модернизаторов просто не было.

Облонский цитирует стихотворения Кербабаева («Друзьям мои!», пер. Георгия Веселкова и «Трактор в горах», пер. Николая Тихонова), Бурунова («Радуйся, сердце», пер. А. Степанова) и Кульмухаммедова («Гопыз невесты», пер. А. Степанова)14. Все трое печатались на страницах «Турк­меноведения» и литературного приложения.

Приведем выдержки из стихотворения Кербабаева:

Друзья мои!

Любимые,

родные!

Я вам пою

о новых цветниках.

Разрушен

старый мир,

и розы огневые,

Как первенец эпохи,

я держу

в руках.

‹…›

Взошла луна —

теперь луна

свободы, —

Ведь в мире

нет

Похожей на нее.

Один…

одиннадцать —

Идут за годом годы,

В борьбе

оттачивая острие.

[Облонский 1930 (12): 31] —

а также Бурунова:

О, сердце, радуйся!

Проснись!

Довольно снов!

Цветут сады,

Мечтал ты о которых,

Прошли невзгоды,

Тягостных годов.

Джейранов прыгает

Веселый караван —

Они уж выросли,

Родившись в мае.

Зеленым веером

Раскинулась трава —

Цветным халатом

Землю закрывает.

‹…›

Цветут в садах

Пунцовых роз кусты,

Поет буль-буль —

Поет весну и славит.

‹…›

О, сердце, радуйся!

Того, что было —

Нету!

От черных туч.

На небе ни следа.

Пришли туркмены

К радости и свету,

К свободе

Вольного труда.

[Облонский 1930: 31]

В первую очередь, конечно, читатель может заметить типичные для советской поэзии константы: разрушение старого мира, борьба за свободу, вольный труд, с формальной стороны — «лесенку» у Кербабаева. Вместе с тем показательно, как эти константы инкорпорируются в ряд характерных топосов, причем именно тех, что считываются как человеком, воспринявшим восточную традицию, так и читателем, на которого, очевидно, русский перевод был ориентирован. Пунцовые розы и соловей (чье туркменское название, как кажется, действительно не требует перевода, только транслитерации буль-буль) — не просто воспроизведение элементов традиции, эти элементы очень узнаваемы. Если в этом случае применить к тексту постколониальную рамку, можно увидеть, что здесь срабатывает двой­ная функция репрезентирования: восточная традиция, которая сама по себе мыслится как архаичная, будучи помещена в характерную для раннесоветской поэзии патетику, становится указанием на то, как именно можно описывать для читателя республику в сложившихся обстоятельствах. Эти характерные топосы одновременно обращены и к своему, и к внешнему дискурсу, но подразумевают конкретную реакцию: не столкновение с незнакомым, а поддержание констант.

С другой стороны, в отличие от более поздних стихотворений, которые будут печататься на страницах альманахов, где сочетаются переводы с туркменского на русский и произведения русскоязычных авторов о Турк­менистане, в этих двух текстах есть и сдвиг в сторону характерного, но не обязательно узнаваемого. Во-первых, у Бурунова это пространная вставка о джейранах: подобные пейзажные зарисовки для советской поэзии того периода не особенно характерны, и в целом стихотворение только в третьей своей части доходит до утверждения, что сердце радуется именно наступившей свободе, а не приходу поры цветения. Во-вторых, у Кербабаева это ассоциация свободы с луной, а не с солнцем, которая читателю из другой традиции, как кажется, малопонятна15.

«Гопыз невесты» Кульмухаммедова в этом отношении и вовсе не обращается к константам советского исторического оптимизма:

Звучит гопыз, о чем — не зная, —

Струна у сердца уныла.

Плачет гопыз, гопыз играет

О том, что прошло, что было.

В сердце — не пусто, в сердце — мечты,

К свободе мечты унеслись…

Женская радость — весна и цветы,

А слезы — стальной гопыз.

[Облонский 1930: 31]

Надо сказать, что Кульмухаммедов в краткой справке к этому стихотворению позиционируется в первую очередь как востоковед. Вероятно, так может быть мотивирована тематика стихотворения, из-за которого автор статьи «Лицом к сегодня!» вполне мог бы причислить Кульмухаммедова к «жалеющим», изображающим женщину только как жертву (девушка здесь выходит замуж явно не по своей воле). Это стихотворение выбивается из общего ряда еще и потому, что в переводе оно не адаптировано полностью под силлабо-тоническую систему, как это обычно бывало. С другой стороны, в 1930 г. стих, выглядящий в переводе как близкий к акцентному, едва ли мог вызвать удивление.

Литературная атмосфера в журнале меняется в 1931 г.16, когда меняется и круг авторов. Активно начинается печататься Ораз Тачназаров, который в 1934 г. будет выступать от Туркменистана на Первом съезде советских писателей и примерно в тех же выражениях, что использовались в статьях «Туркменоведения», говорить о движении к соцреализму. В «Туркменоведении» Тачназаров выступает одновременно как критик и как писатель. В № 7–9 и 10–12 выходят главы его поэмы «Батрак», и сам этот выбор подчеркивает, что Тачназаров — человек из народа и сформировавшийся пролетарский писатель. Георгий Веселков — постоянный переводчик Тачназарова и журналист, чьими преамбулами сопровождаются главы из поэмы, — наконец формулирует главную задачу, с которой Тачназаров справился: «Поэт — борец, поэт — политик (в оригинале выделено полужирным. — А. Б.) — таким и должен быть поэт пролетариата, поэт социалистической республики» [Веселков 1931: 79]. Эта задача, как видно, сформулирована ретроспективно: чтобы произнести такую фразу, нужен был уже сам факт существования поэмы «Батрак». Кроме того, здесь видна уже содержательная ориентация на центр, точнее, на так называемые напостовские установки (имеется в виду критика, выходившая на страницах журнала «На (литературном) посту») относительно того, что должно быть главным в литературе, — политика. Сам же Тачназаров заговаривает о «лице врага» в туркменской литературе в одноименной статье (№ 5–6, речь идет в том числе о Кульмухаммедове) [Таш-Назаров 1931]. Именно в этот период отдельные туркменские литераторы напрямую сталкиваются с обвинениями в «либерально-националистических тенденциях», «буржуазном национализме» и «пантюркизме». Критика на страницах «нового» «Турк­меноведения», однако, распределяется неравномерно. В № 7–9 выходит программная статья «В классовых боях за туркменскую культуру — нацио­нальную по форме, социалистическую по содержанию», подписанная бригадой ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Т. Здесь, наконец, по типичной модели выделяются три группы писателей: интеллигенты-«националисты» (среди них Кульмухамедов), «молодежь ‹…› практически участвующая в социалистическом строительстве» (среди них Тачназаров) и «группа поэтов», занимающая «промежуточное положение», которая «раскалывается, приближаясь, с одной стороны, к первой группе явных врагов соцстроительства, с другой — к его активным участникам» (среди них Кербабаев и Бурунов) [Бригада 1931: 14]. Эти последние и получают в упомянутой выше статье Тачназарова ярлык попутчиков [Таш-Назаров 1931: 52].

Вероятно, при желании в творчестве любого туркменского литератора, входившего в ВТЛО, можно было бы найти черты «буржуазного национализма». Показательно, насколько неравномерно распределяются обвинения. Из упомянутых выше литераторов больше всех пострадал Кульмухаммедов (вполне вероятно, что эти обвинения и стали причиной его смерти). Едва ли возможно восстановить здесь причины, почему именно его судьба сложилась так трагично. Представляется, что Тачназаров мог воспринимать такого рода статьи как способ литературной конкуренции. Здесь значим не столько сам факт указанных обвинений — они закономерны — сколько то, что именно в Туркменистане к ним добавляются обвинения в элитизме. ВТЛО, а затем ВТОП как будто бы не просто совершали ошибки, они не пускали в литературу молодых писателей. Во всяком случае, именно к такому выводу позволяют прийти рассуждения авторов статьи «В классовых боях…»:

Сам Куль-Мухамедов до последнего времени занимал руководящее положение именно в литературных и культурно-научных организациях (Туркменкульт — кабинет литературоведения, Всетуркменское объединение писателей). Точно так же в привилегированном в этом отношении положении находились Бурунов и Кербабаев (в редакциях нацизданий, в том же объединении писателей).

Наоборот — литературный молодняк с трудом пробивал себе дорогу на страницы журналов и газет, еще труднее — в издательствах [Бригада 1931: 15].

Отметим, что Кербабаев и Бурунов в итоге не исчезли из туркменской литературы и оба пережили репрессированного Тачназарова. Как уже было сказано, полностью реконструировать причины этих событий едва ли возможно. Однако в целом стандартная критика в их адрес (и тем более в адрес Кульмухаммедова) заставляет поставить вопрос: можно ли считать подобного рода выступления в республиках действиями с уверенной позиции силы, как мы часто интерпретируем разгромные статьи, например, в «Литературной газете»?

В 1932 г. журнал окончательно меняет курс, получает название «За социалистическую Туркмению», и речь в нем среди прочего идет о том, чтобы наконец организовать настоящую ассоциацию пролетарских писателей (что не единожды заявлялось ранее). Постановление от 23 апреля 1932 г. оставляет только один вариант для официального существования новой туркменской литературы: Оргкомитет ССП Туркменистана.

В докладе председателя «Средазбюро оргбюро писателей СССР»17 М. Алексеева от 4 апреля 1934 г., предоставленном в оргкомитет Союза советских писателей, констатируется:

До перестройки в Ср[едней] Азии совсем не имелось советского литдвижения — в Туркмении и Кара-Калпакии.

‹…›

…до исторического постановления ЦК ВКП(б) ни одно из произведений молодых советских писателей туркменским Госиз­датом не издавалось. В течение последних двадцати месяцев количество издаваемых произведений ПРЕВЫСИЛО КОЛИЧЕСТВО БУРЖУАЗНЫХ НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ПИСАТЕЛЕЙ ТУРКМЕНИИ, ИЗДАВАВШИХСЯ НА ПРОТЯЖЕНИИ СЕМИ ЛЕТ [Алексеев 1934. Л. 2–3].

Так был подведен итог «форсированной модернизации» туркменского литературного процесса. Вместе с тем не все писатели, издававшиеся на протяжении семи лет, исчезли из литературного поля Туркменистана. Судьба Берды Кербабаева, объявленного было попутчиком, сложилась в итоге благополучно, и он стал лауреатом Сталинской премии в области прозы. Его стихотворения продолжали издаваться и, вероятно, становились образцами для туркменских поэтов.

* * *

Так или иначе, нарративы модернизации в Туркменистане в описанный период формировались самими представителями литературного сообщества. Публикации в журнале «Туркменоведение» демонстрируют, что стратегии этого сообщества были подчас очевидными и зависели от характера литературной конкуренции. Вместе с тем удаленность от центра порождала большую гибкость тех моделей, которыми они пользовались. Короткий период существования журнала едва ли породил «советский нацмодернизм» в Туркменистане. Однако, что не менее важно, журнал предложил модель описания прошлого и создания настоящего. Последующая переориентация журнала и туркменского литературного сообщества была связана как с политическими факторами, так и с тем, что у идеологов туркменской литературы остался набор текстов, на который можно было ориентироваться. Сама модель этого литературного сообщества отчасти отражала происходящее в центре. Но характер взаимосвязей, которые она формировала, был принципиально отличен, не в последнюю очередь потому, что в центре представление об этой модели было слишком фрагментированным. Эта ситуация допускала и путаницу в вопросах, кто именно может стать настоящим новым писателем, как писать и как осмыслять литературу прошлого.