«Sub imagine pacis non pacem, sed bella gerunt»: троянское посольство и война под видом мира в «Похищении Елены» Драконция (Rom. 8.255–256)

Эпизод с посольством троянцев к саламинскому царю Теламону занимает центральное и с точки зрения сюжета, и с точки зрения структуры место в эпиллии поэта V в. Драконция «Похищение Елены» (De Raptu Helenae = Romulea 8 = Rom. 8). Именно после провала мирных переговоров о возвращении Приаму его сестры Гесионы, т. е. основной миссии послов, происходит то самое похищение — ключевое событие поэмы, — а вслед за ним Троянская война, предыстории которой посвящено произведение.

Сцена, занимающая в общей сложности 130 строк (Rom. 8.250–379), включает монологи Антенора и Полидаманта, гнев и успокоение саламинского царя, пир и прощальные, вроде бы примирительные слова третьего делегата, Энея. Парис, следующий с ними, никак не проявляет себя, будто дожидаясь своего выхода в нужный момент — когда приключившийся на обратном пути шторм сведет их с Еленой.

Происхождение истории с посольством принято связывать — или по крайней мере сравнивать — с творчеством (псевдо-)Дарета Фригийского1. Общность версий не вызывает сомнений даже несмотря на некоторые сюжетные расхождения. Так, в отличие от Драконция, у Дарета посольство проходит в два этапа: сначала отдельно в лице Антенора (DETH 5), а затем — когда его миссия не увенчивается успехом, в лице других делегатов, включая названных в «Похищении Елены» Полидаманта, Энея и Париса (DETH 7–9). Некоторые указания на то, что история с этим посольством, известная Драконцию, бытовала в античной латиноязычной традиции и раньше, до V–VI вв., дают текст Вергилия (Aen. X.157) и комментарий Сервия к нему же (Aen. X.91).

Авторские слова, открывающие сцену (250–258), до последнего времени не становились предметом специального исследования или комментария. Лишь в 2019 г. на них обратила внимание Катарина Поль, создательница наиболее свежего на сегодняшний день перевода и издания «Елены». Речь идет о характеристике делегатов, которые «следуя с ветками зеленеющей оливы к царским покоям, под видом мира несут не мир, но войну» (254–256: ramos frondentis oliuae / Portantes ad tecta ducis sub imagine pacis / Non pacem, sed bella gerunt2), ведь их речь была способна «вооружить мужа», т. е. Теламона, если бы не правила гостеприимства (256–258: nam dicta tenebant, / Quae possent armare uirum, nisi iura uetarent / Hospitii, quae nemo parat uiolare modestus3). На вопрос, содержат ли эти слова прямую критику послов, считает ли Драконций их пусть отчасти, но виновными в дальнейших трагических событиях, исследовательница отвечает положительно, подразумевая прежде всего непрофессиональное поведение переговорщиков [Pohl 2019: 296, 300–304].

Действительно, кажется, что объяснение вполне логичное: дальше Антенор в грубой и ультимативной манере требует отдать Гесиону (274–278), поясняя, что Приам не может cтерпеть такого позора, когда его сестра в плену4, да и сам факт просьбы — уже безобразие5. Теламон, воспринимающий Гесиону не только как законную жену, но и как военный трофей — ведь он уже побеждал троянцев, — закономерно впадает в ярость и грозит троянцам новым конфликтом, если им показалось мало в прошлый раз (316–326).

Спасти положение с трудом удается Полидаманту: тот успокаивает Теламона словами о том, что Гесиона, формально будучи рабыней, на деле сама держит в плену победителя, и такой союз Пергаму только на руку (327–349)6. Изящная, но довольно рискованная речь, с одной стороны фактически обозначающая отказ делегатов от ультимативных претензий7, а с другой — нивелирующая апломб саламинского царя8, вроде бы даже позволяет достичь временного согласия между сторонами9. Теламон, уподобленный льву (350–364), умеряет свою вспыльчивость и устраивает пир. Эней, по завершении трапезы произносящий прощальную речь в адрес саламинского царя, вроде бы и из лучших побуждений нахваливает растущего Аякса, который «трижды все покорит, трижды все сокрушит» и будет «стеной для товарищей»10, но теми же словами фактически обозначает ситуацию, в которой эти качества будут вынужденно востребованы. Войны уже не избежать — это ясно и читателям, и самим героям.

В поэме не описываются сами события Троянской войны. Сложно представить, по какой траектории повел бы Драконций своих героев — участников посольства, включи он эти события в повествование. У Дарета, к примеру, все трое изображаются предателями, открывшими ворота грекам, причем главный зачинщик среди них — тот самый грозный Антенор. Здесь он первым советует троянскому царю пораженческий (как тому кажется) мир, а получив отповедь, вступает в сговор с врагами (DETH 37–41)11. Драконций же, решивший посоревноваться с мэтрами эпического жанра, Гомером и Вергилием, пройти, по собственному выражению, «лучшей дорогой» (aggrediar meliore via)12, видит свое назначение в написании именно приквела к Троянской войне — а также, как будет еще отмечено в настоящей работе, в изображении ее последствий. Таким образом, главный вопрос относительно интерпретации поэмы сводится к тому, кого или что он считает ответственным за ее развязывание и что считает результатом.

Общий ответ вроде бы лежит на поверхности: виноват Парис, поправший узы законного брака, — об этом как о главном предмете повествования говорится в первых строках пролога (1–4)13, а печальным итогом должна стать массовая гибель и троянцев, и греков14. Поведение послов, также по-своему покушающихся на брак — теперь уже Теламона, — который тот считает законным и который в тех же категориях описывает автор15, вполне органично дополняет эту картину и работает на популярную в исследовательской литературе точку зрения, согласно которой поэма Драконция представляет собой манифест против прелюбодеяний16. В таком случае вопрос о виновниках войны, конечно, сужается до степени виновности разных представителей троянской стороны: насколько виновен Парис, насколько — послы, а насколько — Приам, организовавший посольство. Нарочито миролюбивая риторика троянского царя (223: Nusquam bella paro, regnum sub pace guberno17), конечно, перекликается со словами о послах, несущих «войну под видом мира»18, да еще и сопровождается пророчеством о жене, которую Венера даст в результате экспедиции Парису, будто исход поездки заранее известен и Приаму19.

Однако, если учитывать склонность автора к оксюморонам, вроде pius furor20 или impia pietas21, известным по другим произведениям, например, по «Трагедии Ореста»22, такой подход окажется упрощенным. Парадоксы и разного рода перевертыши присутствуют и здесь. Похититель и вроде бы главный злодей и виновник всех бед Парис, знакомясь с Еленой и флиртуя с ней, говорит, что на месте мужа служил бы ей как раб23. Та, в свою очередь, иронично именуется «добровольной добычей» (comitans rapina, 544²⁴). Там, где рабство — это власть, нет ничего странного, что и мир — это война. С другой стороны, и греки во главе с Теламоном, не отдающим Гесиону Приаму, в прологе прямо называются причиной войны (45–54). Но по каким же законам в таком случае функционирует странный мир Драконция, какая в нем логика?

Настоящей сквозной движущей силой поэмы, ее постоянным мотивом является рок, fatum. Сцены с предсказаниями, содержащие его упоминания в словах Гелена, Кассандры, Аполлона и некоего птицегадателя, потомка Мелампа, занимают значительную часть произведения (120–210, 453–480). Контекст каждый раз разный. Гелен и Кассандра друг за другом пытаются убедить троянцев, и в первую очередь Приама и Гекубу, убить Париса, избавив Пергам от грядущих несчастий (120–133, 134–182). Аполлон, напротив, за него вступается, желая таким образом отомстить троянцам за обман (183–210).

В свое время Х. Диас де Бустаманте, опираясь на эпизод с Аполлоновым пророчеством, назвал именно рок главной силой, ответственной за войну, но в весьма перспективном для троянцев ключе [Díaz de Bustamante 1978: 125–128]: ведь божество — вслед за Вергилиевым Юпитером (!) — обещало им «власть без границ»25, если они будут покорны судьбе. Поскольку исследователь не привел других доводов в пользу того, что Аполлон действовал, в сущности, в интересах троянцев, эта точка зрения была отвергнута в научной литературе26 — и кажется, напрасно.

На неизменность воли рока указывает сам автор, завершая свои прологовые рассуждения о причинах Троянской войны27. Гелен и Кассандра, требуя расправы над Парисом, и сами не особенно верят в успех своих предложений: дескать, как они могут перечить судьбе?28 Да и Парисом, когда он решает оставить пастушество и объявиться перед царской семьей, движут не только собственные намерения (mens), но и рок (fata)29. Слова о судьбе вкладываются и в уста Елены, когда та соглашается следовать за Парисом30. Таким образом, все персонажи так или иначе эту волю знают и ей следуют. Это касается и Приама, организующего посольство и знающего, чем оно закончится — браком Париса, — и соответственно относится к послам: они просто исполняют свою партию, подключаясь в нужный момент. Войну «под видом мира» они несут не из-за собственной некомпетентности и не по злой воле, а зная, что от нее никуда уже не деться. Точно так же знают судьбу члены другой делегации, встречающей корабль уже с Парисом и Еленой, — и демонстрируют полную ей покорность31. Даже Аполлон, какими бы мотивами ни руководствовался, вещает о том, чего избежать невозможно, — и, несмотря на провокационную и лукавую манеру речи, он говорит правду. Дословная цитата из Вергилия, в «Энеиде» которого судьба также управляет поступками героев, здесь совершенно не случайна.

О том, что Драконций был сторонником римского империализма и, живя в вандальском королевстве, мечтал о реванше, можно судить по риторике в других поэмах. В «Контроверсии о статуе храброго мужа» (Controversia de statua viri fortis = Rom. 5) идеальный Карфаген — такой, который находится под властью римлян (Rom. 8.108–117). В «Хвале Господу» римляне названы столь милосердным народом, что оппоненты должны мечтать сдаться им в плен32. В посвящении Фелициану Грамматику Драконций, констатируя соседство варваров с наследниками Ромула в школьном классе, откровенно не рад таким однокашникам: ведь это все равно, что поместить рядом хищников с травоядными (Rom. 1.1–10).

Вряд ли случайным является и выбор персонажей для посольства в «Елене», среди которых, помимо Энея — главного связующего звена между Троей и Римом, — возникает и Антенор, который, согласно вергилиевской версии (отлично знакомой Драконцию), достиг Италии еще раньше, чем сын Анхиза и Венеры (Aen. I.240–249)33. Таким образом, те, кто по сюжету «Похищения» если не прямо развязали Троянскую войну, то перевели отношения с греками на новую ступень эскалации, невольно оказались у истоков того самого «imperium sine fine».

Важно, что рассуждения о неотвратимости судьбы у Драконция имеют под собой не только вергилиевскую основу. На них во многом построена трагедия «Троянки» Сенеки34 — другого автора, хорошо знакомого карфагенскому поэту35. При этом рок, несущий гибель троянцам, и в частности Поликсене и Астианакту, не просто неминуем: смерть здесь знаменует переход от худшей жизни к лучшей. Гибель лучше рабства, утверждает Андромаха в диалоге с Улиссом (Sen. Tro. 746), еще пытаясь убедить его не убивать ее маленького сына и таким образом выбрать более тяжелое наказание. О смерти как к пути к освобождению и воссоединению с близкими грезит и она (418–425, 576–577), и Гекуба (1000–1007, 1171–1177). Даже греки порой оправдывают убийство тем, что это не худшая доля, — например, Пирр, расправившийся с Приамом (329). Наконец, все та же Андромаха, пытаясь утешить Астианакта, утверждает, что хоть и не владычествовать ему над троянцами на земле (770–780), но его Троя, свободная Троя, ждет в загробном мире (790–791: sed iam Troia te expectat tua: i, vade liber, liberos Troas vide).

Вопрос, который можно поставить в этой связи: считать ли героев Драконция марионетками, слепыми инструментами в руках судьбы? На поверку оказывается, что не совсем: персонажи вольны сделать выбор, попытаться отклониться от нее. Собственно, этот выбор стоит перед Приамом и Гекубой, когда Кассандра и Гелен испытывают их. Видно, какое облегчение приносит им речь Аполлона36, как не хотят они идти на убийство Париса еще и из личных соображений — ведь это их сын, перед которым они еще и чувствуют свою вину за то, что в свое время его пришлось удалить из Трои (после предсказании Гекубе о факеле, который ее сожжет37). Личное движет и Парисом — можно вспомнить, что в авторской терминологии им руководит не только fatum, но и mens.

Человеческие чувства руководят и Теламоном, который не хочет возвращать Гесиону Приаму: ведь она не только трофей и рабыня, но еще и его жена. Но этот персонаж значительно менее симпатичен автору: такой вывод можно сделать, если обратить внимание на сравнение саламинского царя со львом, достаточно типичное для Драконция именно в обозначении агрессоров. С ним сравнивается «храбрый муж» из «Контроверсии», воплощающий собирательный образ варвара (вандалов, применительно к реалиям Северной Африки, где жил Драконций). С другой стороны, эта же метафора применяется непосредственно по отношению к вандальскому королю Гунтамунду, отправившему поэта в бессрочное заключение за некий крамольный текст38.

Последнее обстоятельство дополнительно позволяет оправдать послов в глазах читателя: сам пострадавший за слова поэт вряд ли мог всерьез упрекать своих героев за то, что те своими речами ввели в звериный гнев правителя. Не будем забывать и о том, что именно жесткость и неуступчивость Теламона были отмечены среди причин Троянской войны в начале произведения.

Обобщая вышесказанное, можно прийти к следующим выводам.

1. Раззадоривая Теламона, послы следуют воле рока — а не разжигают войну по самоуправству или неосторожности.

2. Риторика Драконция о «войне под видом мира» соответствует общему настрою ожидания беды, вынесенной за пределы повествования, которым пропитана поэма.

3. Трагедия войны станет той ценой, которую Троя уплатит за мировое величие Рима. И то и другое — рок, избежать которого нельзя.

4. Герои — не просто инструмент фатума, хоть и знают его наперед. Они (в первую очередь Приам и Гекуба, а с другой стороны, Теламон) стоят перед выбором: жестокость или милосердие — и на его изображении держится дидактическая составляющая поэмы.