«Nobile nomen Eurydamas»: рецепция «Одиссеи» Гомера в «Пунике» Силия Италика

«Пуника» Силия Италика — поэма I в., посвященная Второй пунической войне, — содержит большое количество аллюзий на античную мифологию и историю. В историографии «Пунику» и вовсе называли «самой интертекстуальной поэмой» (the most intertextual poem [Wilson 2004: 248]) античности¹. Большинству параллелей, которые встречаются у Силия, не так уж сложно найти объяснение. Вкусы поэта эпохи Флавиев известны. Он часто использует художественные образы и исторический материал, почерпнутый у поэтов и прозаиков эпохи Августа, прежде всего у Вергилия [Albrecht 1964: 166–184; Hardie 1993] и Тита Ливия [Bauer 1883; Nesselrath 1986]². Тем не менее остается много частных вопросов, которые нуждаются в прояснении.

«Пуника» посвящена событиям Второй пунической войны. Большая же часть первых двух книг поэмы концентрируется на осаде Сагунта — испанского города, союзного Риму (I.271–II.707). Именно взятие Сагунта Ганнибалом античные авторы считали причиной или началом второй вой­ны между Римом и Карфагеном (Polyb. III.6.1–3). Силий придает осаде еще большую важность. В его интерпретации осада Сагунта является предвестием войны Ганнибала с Римом, а нарушение договора — причиной конечного поражения полководца [Albrecht 1964: 25–28].

В этой статье будет рассмотрен небольшой фрагмент второй книги «Пуники», отсылающий к «Одиссее» Гомера (177–187):

hic cecidere Lycus Thamyrisque et nobile nomen

Eurydamas, clari deductum stirpe parentis,

qui thalamos ausus quondam sperare superbos

(heu demens!) Ithacique torum; sed enim arte pudica

fallacis totiens reuoluto stamine telae

deceptus, mersum pelago iactarat Vlixen.

ast Ithacus uero ficta pro morte loquacem

adfecit leto, taedaeque ad funera uersae.

gens extrema uiri campis deletur Hiberis

Eurydamas Nomados dextra: superinstrepit ater

et seruat cursum perfractis ossibus axis.

Здесь пали Лик, Фамирид и — благородное имя — Эвридамант, ведущий свой род от славного корня, от отца, который некогда (о безумец!) дерзнул надеяться на брачный чертог и на ложе, принадлежащие итакийцу; но целомудренное искусство многократно распускало основу обманчивой ткани, а он в заблуждении хвастал, что Улисс утонул в море. Однако же Улисс за вымышленную гибель казнил болтуна настоящей смертью, и брачный факел для того обратился в погребальный. И последнее потомство этого мужа, Эвридамант, гибнет от руки нумидиянки на полях Иберии; черная ось со скрежетом наезжает на него и, ломая кости, не отклоняется от пути (пер. А. И. Любжина)³.

Начнем с объяснения того, почему Силий вообще обращается к «Одиссее». Как и некоторые другие античные авторы (Liv. XXI.7.2; Strabo III.4.6; Plin. NH XVI.216), он считает, что Сагунт был основан выходцами с Закинфа — греческого острова неподалеку от Итаки⁴. В связи с этим Силий приводит уникальную и, вероятно, сочиненную им самим легенду о Закинфе — спутнике Геракла, могила которого находится в центре Сагунта (I.273–293). Среди защитников города Силий перечисляет греческих переселенцев. Например, лучник Мопс и его семья происходят из критского города Гортины (II.90–147). Другой защитник Сагунта, Мурр — грек по матери, — называется в тексте дулихийским (I.376–379); Дулихий наряду с Самом и Закинфом фигурирует в «Одиссее» как остров, соседствующий с Итакой (Hom. Od. I.245–247). Есть в поэме и другие указания на связь с географическими и мифологическими реалиями соседнего с Итакой региона⁵. Таким образом, Сагунт оказывается генеалогически связан как с Грецией вообще, так и с Итакой в частности. Соответственно, наличие среди защитников потомка некоего жениха Пенелопы подчеркивает эту связь.

Гораздо меньше нам понятны имя и происхождение Эвридаманта. Силий дает следующие характеристики его предку, который не назван в «Пунике» по имени. Во-первых, тот претендовал на брачное ложе итакийца, т. е. был среди женихов Пенелопы; во-вторых, утверждал, что Одиссей погиб; в-третьих, был убит Одиссеем. В «Одиссее» действительно есть персонаж с таким именем, но под характеристику Силия он не вполне подходит. Сначала сообщается, что Эвридамант подарил Пенелопе две сережки (XVIII.297), а затем — что он погиб от рук Одиссея (XXII.283). Однако в «Одиссее» он не произносит никаких реплик и не провозглашает смерть итакийского героя. Среди женихов Пенелопы были куда более примечательные фигуры, например Антиной и Эвримах. Характеристика «nobile nomen ‹…› clari deductum stirpe parentis» — «благородное имя ‹…›, выведенное славным родом отца» (пер. наш) — гораздо больше подошла бы их потомкам.

Разумеется, в историографии давно обратили внимание на это несоответствие. Возникли три возможных объяснения. Первая гипотеза — самая простая и очевидная — состоит в том, что Силий предполагает Эвридаманта из «Одиссеи» предком своего персонажа. Главный аргумент, который приводится в пользу этой версии, заключается в тождестве имен [Spaltenstein 1986: 125]. По мысли исследователей, если Силий называет потомка Эвридамантом, то и предок должен носить то же имя. Можно также обратить внимание на словосочетание nobile nomen, которым характеризуется Эвридамант и которое может указывать на тождество имен, особенно с последующей ссылкой на род отца. Нам кажется, впрочем, что это не единственная вероятная трактовка формулы nobile nomen, напомним о распространенности имени Эвридамант в античной традиции. Например, Гомер в «Илиаде» называет Эвридамантом отца двух троянцев, убитых Диомедом (V.148–151). Это же имя носит один из аргонавтов, живший среди долопов (Apoll. Rhod. I.67). Аргонавта с таким же именем, сына Ира и Демонассы, называет Гигин (Fab. 14). Эвридамантом зовут сына Египта, упоминаемого в «Мифологической библиотеке» Аполлодора (II.1.5). Получается, что имя Эвридамант было действительно славным, заметным в мифологической традиции. Впрочем, главное возражение против первой интерпретации заключается в несоответствии действий Эвридаманта из «Одиссеи» тому описанию, которое дает предку своего персонажа Силий. Мог ли Силий просто дополнить сообщения «Одиссеи» или иметь в виду некоторую не дошедшую до нас мифологическую традицию об Эвридаманте? Это кажется маловероятным. Во-первых, сам Силий не дает о предке Эвридаманта никаких сведений, которые бы намекали на наличие у него иной мифологической традиции за пределами «Одиссеи». Во-вторых, источниками литературных цитат Силия становились преимущественно известные нам первостепенные поэтические и прозаические тексты, ставшие к I в. каноническими [Albrecht 1964: 15–16, 41–44]. Мы, конечно, можем представить, что Силий выбрал в качестве источника для своей цитаты не гомеровскую версию мифа, а какой-то менее известный вариант, либо сам дополнил традицию. Но и внимание этому сюжету, особенно в случае дополнения традиции, было бы уделено в поэме гораздо большее. На других примерах мы видим, что Силий конструирует собственные версии мифов, однако делает это довольно пространно и всегда для реализации своих художественных целей⁶. Краткость изложения в нашем фрагменте заставляет все же думать, что Силий имеет в виду известный читателю мифологический первоисточник, т. е. «Одиссею», а не создает свою версию. Наконец, не вполне ясны художественные задачи Силия. Если он, вводя в качестве предка своего персонажа второстепенного жениха Пенелопы, стремится продемонстрировать знание эпической традиции и рассчитывает на такую же образованную аудиторию, то эта аудитория должна была также обратить внимание на несоответствие имени персонажа и описания его действий. Тем более что Эвридамант из «Одиссеи» не был совсем уж безликим, и указание на действия, которые отразились в гомеровской поэме, только подчеркнуло бы знания Силия. Таким образом, на наш взгляд, чтобы принять гипотезу о том, что Эвридамант из «Одиссеи» был предком Эвридаманта из «Пуники», надо объяснить, почему Силий добавляет описание, не соответствующее гомеровскому персонажу.

Вторая — наиболее авторитетная — концепция заключается в том, что предком Эвридаманта в тексте Силия должен быть другой жених Пенелопы — Эвримах, а сам персонаж «Пуники» должен носить то же имя. Следовательно, в тексте поэмы ошибка, допущенная либо самим Силием, либо его переписчиками. Впервые еще в XVII в. эта идея в качестве конъектуры была высказана Н. Гейнзием, который предложил в ст. 178 исправить Eurydamas на Eurymachus. Однако в ст. 186 Гейнзий предпочел оставить имя Eurydamas, правда, тоже с конъектурой, в форме Eurydamae. Соответственно, Гейнзий полагает Эвридаманта из 186-й строки другим персонажем поэмы, нежели Эвримах из ст. 178 [Drakenborch 1717: 77–78].

Главный аргумент исследователей, которые разделяют эту позицию, заключается в том, что Эвримах подходит под описание, которое Силий дает предку своего персонажа. Эвримах занимает видное место среди женихов Пенелопы и выступает на совете итакийцев, созванном Телемахом, говоря, что Одиссей давно погиб (Hom. Od. II.177–207). Во время расправы над женихами он гибнет от руки вернувшегося на родину героя (Hom. Od. XXII.79–88). Кроме того, Эвримах встречается в латинской поэзии: его наряду с Антиноем упоминает Овидий (Her. 1.92). Можно также заметить сходство имен персонажей — Eurydamas и Eurymachus, — что, по мнению ряда исследователей, делает понятной возможную ошибку.

Относительно автора ошибки среди исследователей есть расхождения, Н. Жерве в переписке с автором новейшего комментария ко второй книге «Пуники» [Bernstein 2017: 107] предположил, что ошибка была виной переписчиков. Первоначально она появилась в ст. 186, когда слова Eurymachus Nomados были заменены на Eurydamas Nomados. Н. Жерве объясняет ошибку сходством двух концевых слогов имени Eurydamas и слова Nomados, в результате чего переписчик по невнимательности заменил окончание имени Eurymachus на -damas. Вероятно, предполагается, что впоследствии другой переписчик, стремившийся к унификации текста, сознательно исправил написание имени в ст. 178, также изменив Eurymachus на Eurydamas. Против этого, однако, можно высказать следующие соображения. Во-первых, предполагаемое искажение кажется неочевидным. Написание различающихся частей имен — а именно -machus и -damas — не кажется столь похожим, чтобы ошибка переписчика была естественной. Во-вторых, остается необъяснимой логика второго переписчика, который упорядочивал текст и привел имена к единообразию. Мы должны предполагать, что этот переписчик достаточно хорошо знал «Одиссею», чтобы помнить имя второстепенного жениха Пенелопы — Эвридаманта. Однако тогда совершенно необъяснимо, почему такой знаток гомеровской поэмы не обратил внимание на то, что описание Силия куда больше походит Эвримаху, чем Эвридаманту. Нам кажется, что более вероятным было бы ровно противоположное исправление — замена имени Eurydamas в ст. 186 на Eurymachus.

Другие исследователи — редакторы авторитетных изданий текста «Пуники» Дж. Дафф [Duff 1934: 72, note а] и Й. Дельц [Delz 1987: 34, ad. II.178], а также автор фундаментального французского комментария к поэме Ф. Спальтенстейн [Spaltenstein 1986: 125] — отказываются от внесений исправлений в текст поэмы и полагают, что сам Силий просто перепутал Эвримаха и Эвридаманта. Эта версия объясняет противоречие между именем предка Эвридаманта и описанием его действий, однако другими аргументами его подкрепить невозможно. Напротив, по нашему мнению, объяснение противоречия ошибкой Силия представляется очень неубедительным. Силий был аккуратен в работе с историческим и мифологическим материалом. Он мог по различным соображениям поместить персонажей в иной исторический контекст или смешать разные события и людей, но это всегда можно объяснить его художественными задачами⁷. Кроме того, непонятна природа ошибки. Почему Силий заменяет персонажа, упоминавшегося в «Одиссее» больше двух десятков раз, тем, о котором говорится лишь дважды? Если речь идет об ошибке по невнимательности, то вполне естественной была бы ситуация, когда менее известный персонаж заменяется более известным. Отметим, что Эвримах является заметным женихом и, как было сказано выше, упоминается Овидием в «Героидах». Нам кажется очень сомнительным, что такой знаток эпоса, как Силий, мог не знать Гомера и Овидия, равно как и перепутать этих двух персонажей. Наконец, характеристике предка Эвридаманта в «Пунике» уделяется десяток строк, а имя персонажа называется дважды. Все эти соображения, по нашему мнению, делают очень неубедительной версию, согласно которой поэт мог ошибиться по невнимательности.

Наконец, третья гипотеза, предложенная в историографии, заключается в том, что Силий не допускает ошибку, но считать предком его Эвридаманта нужно именно гомеровского Эвримаха⁸. В новейшем комментарии к «Пунике» Н. Бернстайна [Bernstein 2017: 107–110] в ее пользу приводятся следующие аргументы. Во-первых, известные римляне у Силия обычно называются по родовому имени (nomen), в то время как персонажи с греческими именами далеко не всегда являются тезками своих предков: например, Гиероним был внуком Гиерона (XIV.80), Филипп — потомком Ахилла (XV.289–292). Во-вторых, эрудированный читатель «Пуники» должен был знать, что Эвримах провозглашал смерть Одиссея в поэме Гомера, и, следовательно, узнавать в анонимном описании предка Эвридаманта именно Эвримаха.

Нам последняя версия (Силий имел в виду под предком Эвридаманта именно гомеровского Эвримаха) кажется наиболее убедительной, хотя и не лишенной недостатков. С одной стороны, она не требует внесения изменений в текст поэмы и соответствует подходу Силия, который, конечно, привлекает разнообразные литературные источники, однако прежде всего опирается на мифологическую традицию, известную по поэтическим произведениям I в. Таким образом, предпочтительно видеть в описании предка Эвридаманта именно Эвримаха, который упоминался в том числе Овидием. Впрочем, остается неясным, почему Силий не делает своего персонажа тезкой его предка и не называет этого предка по имени.

Нам кажется, что поэт допускает здесь намеренную двусмысленность. Упоминание Эвридаманта, Итаки и Улисса должно вызывать у читателя в памяти соответствующие события «Одиссеи», тем самым задавая интерпретационную рамку. Внутри нее читатель легко узнаёт в описании предка сагунтского Эвридаманта гомеровского Эвримаха. Достаточно ли этого описания для узнавания? Возможно, идентичность первой основы двух имен также позволяла читателю связать двух персонажей друг с другом. При этом сам выбор имени, по нашему мнению, тоже был неслучаен. Имя Эвридамант отсылает читателя к другому, куда менее известному персонажу «Одиссеи», подчеркивая образованность и начитанность Силия. При этом и само оно является достаточно распространенным в античной мифологии. Для поэта, создавшего произведение, полное отсылок к другим античным текстам, такая двусмысленность и неопределенность кажется органичной. Предложенная интерпретация снимает вопрос о возможной ошибке Силия или его переписчиков. Поэт с помощью имени намекает на одного персонажа «Одиссеи», а с помощью описания указывает на другого, не называя его при этом по имени. Разумеется, для проверки этой гипотезы необходимо найти и другие примеры таких умолчаний или двусмысленностей у Силия. Однако эта версия, на наш взгляд, лучше всего объясняет существующие противоречия, не требует изменения текста «Пуники» и соответствует задачам Силия как поэта, стремящегося продемонстрировать свою образованность.