Царь Надарес — Тударис — Бадарис: Аменхотеп III на финальной ступени развития историко-легендарной традиции египтян

Настоящая работа посвящена одному из персонажей, фигурирующих в устойчивом перечне древнеегипетских царей, который существует (наряду с преданиями об этих царях) в средневековой арабоязычной ученой традиции о древностях и истории Египта во времена исконной независимости этой страны, до ее перехода под персидскую и дальнейшую иноземную власть. Указанная традиция, весьма устойчивая не только по перечню царей древнего независимого Египта, но и в целом по основному кругу своих сюжетов, нуждается в краткой вводной характеристике1. Она сформировалась на территории самого Египта в VIII в., когда значительная часть его населения уже перешла в ислам и на арабский язык, а страна провела около века в составе халифата. Тексты о древней истории Египта, создавшие обсуждаемую традицию, были составлены работавшими в Египте исламскими авторами, среди которых были и мусульмане, впервые прибывшие сюда из Азии (прежде всего в качестве уже сложившихся ученых), и потомки арабских иммигрантов, и коренные египтяне из состава их арабоязычной исламизированной части2.

Основным источником сведений для этой традиции были именно египетские историко-легендарные представления, существовавшие накануне исламского завоевания у этнокультурной общности египтян и воспроизводившиеся далее в исламизированной и христианской (коптской) средах, на которые она разделилась (с комплексом этих представлений взаимодействовал комплекс сведений античной учености в Александрии; частично эти два комплекса перекрывались). Арабоязычная традиция исламских сочинений о Древнем Египте черпала материал указанных представлений в первую очередь от исламизированных коренных египтян, но также и от египтян-христиан — коптов (сохранявших ту же позднюю египетскую традицию, иногда в вариантах, отличных от тех, что утвердились у арабо-исламизированных египтян)3.

Другим источником для обсуждаемых сочинений были античные и азиатские ближневосточные сюжеты, попавшие в арабоязычную традицию не через египтян. Все сказанное делает комплекс сведений исламской традиции о Древнем Египте сложной амальгамой и создает неясность с происхождением некоторых ее топосов4. Эта сложность, однако, не должна заслонять от нас главного, хорошо выявленного к настоящему времени факта: огромная часть названных сведений оказывается на деле сюжетами исконной египетской традиции, возникшими на египетской почве и непрерывно передававшимися египтянами до попадания в арабоязычные труды. Поэтому можно сказать, что арабоязычная исламская традиция о Древнем Египте — это в значительной степени последняя ступень развития коренной египетской (для нас — прежде всего древнеегипетской) историко-легендарной традиции, и ее или ее главную составляющую было бы точнее называть финально египетской (исламо-египетской, с учетом того, что в ее составе были и данные коптско-египетского комплекса), чем «арабской»5.

Исключительная ценность исламских сочинений о Древнем Египте для исследования самой древнеегипетской традиции задана тем, что, как выясняется, множество ярких сюжетов последней дошло до нас лишь в составе указанных сочинений: хотя они и передавались египтянами непрерывно в течение веков и тысячелетий до ислама, им не повезло отра­зиться в каких бы то ни было иных дошедших до нас источниках (египтоязычных или античных)6. В ряде других случаев тексты исламо-египетской традиции фиксируют более подробные варианты древнеегипетских сюжетов, чем дошедшие более ранние источники7.

Несмотря на это, подавляющему большинству египтологов и антиковедов указанные факты пока остаются неизвестными, и ценнейший массив сюжетов древнеегипетской исторической традиции, удержанный лишь в передаче исламских авторов, частью не выявлен, частью не включен в широкий научный оборот. В настоящей работе предложена попытка опознать и откомментировать еще один подобный сюжет. Речь идет о фигуре царя, имя которого в арабских текстах пишется в силу искажений при переписке по-разному — Тударис, Надарес, Бадарис и дальнейшие искажения этих форм [Carra de Vaux 1898: 300, n. 1; Ибн ‘Абд ал-Хакам 1985: 27; Maqrizi 1895: 99, 199, 301]8; ниже мы будем употреблять форму Надарес. Он упоминается во многих трудах, подробнее всего — в сочинении начала II тыс., известном под названиями «Мух̮тас̣арал-‛аджа̄’иб» («Сокращенное [изложение] диковинок») и «Ах̮ба̄р аз-зама̄н» («Известия времени») и приписывавшемся чаще всего либо Масуди (X в.), либо Ибн Васиф-шаху (X–XI или XII — начало XIII в.; у ряда специалистов, как и у нас, оно обозначается как труд Псевдо-Масуди) [Carra de Vaux 1898], и в «Ал-хитат ва-л-асар» («Кварталы и памятники [Египта]») Макризи [Maqrizi 1895]. В исламо-египетской традиции этот государь — отец царя Малиуса (в ряде текстов это имя представлено в форме Малик); о последнем сообщается, что он отвратился от языческой религии Египта, открыл единого бога, основал себе в Среднем Египте обиталище, где поклонялся этому богу, и повел вражду с храмами, но после его смерти царь Хорма вернулся к язычеству и снова возвеличил храмы. Сюжет о Малиусе, несомненно, передает не дошедшую иначе египетскую традицию об Эхнатоне [Немировский, Банщикова 2020]9.

Как отец и предшественник Малиуса-Эхнатона, Надарес тем самым стоит на месте Аменхотепа III10. Само имя Надарес (как и прочие варианты его написания) достаточно хорошо соответствует тронному имени Аменхотепа III — Небмаатра (...аатра > ...адари/ес11; возможно, и Небм... > На…, если начало На- — исконное в имени исследуемого персонажа). Этого, конечно, еще недостаточно, чтобы считать Аменхотепа III конкретным прототипом нашего персонажа. Обратимся к наиболее развернутым сообщениям исламо-египетской традиции о нем.

Первым из них является соответствующий сегмент в труде Псевдо-Масуди; помимо его текста в издании, подготовленном по сведению ряда рукописей Б. Карра де Во [Carra de Vaux 1898], имеется текст, являющийся несомненным изложением того же сегмента, приведенный у Макризи [Maqrizi 1895: 199] со ссылкой на Ибн Васиф-шаха (которому как раз нередко приписывали авторство труда Псевдо-Масуди; см. ниже сноску 21; у Макризи указанное изложение — второе из его сообщений о нашем царе). Процитируем текст Псевдо-Масуди, а значимые вариации в его воспроизведении у Макризи укажем в примечаниях к этой цитате.

…[царю] Са12 наследовал его сын Тударис. Он первым организовал войска13. Его правление было процветающим. Это был царь, полный мудрости и опыта, власти и мужества, знающий дела, во всем поступающий справедливо. Он отстроил храмы, собрал их причт, почитал жрецов и обогатил святилища14. Он построил большой храм Венеры западнее Мемфиса и записал там тайны многих наук. Он покрыл его шелком и отмечал там каждый год великое празднество, на которое созывал все свои войска. Идол Венеры был сделан из лазурита, инкрустированного блестящим золотом ‹…›. Он имел облик женщины ‹…›. Она делала жест указательным пальцем, как бы благословляя бывших в храме. Напротив этой статуи, на другой стороне зала, была установлена статуя коровы с рогами и копытами из красной и позолоченной меди, украшенными лазуритом ‹…›. Между этими двумя статуями на столпах из мрамора был устроен составной фонтан15, откуда текла вода, находившаяся под влиянием Венеры и излечивавшая все болезни ‹…›. В день Венеры царь являлся в этот храм и обходил его. ‹…› На крыше его было поставлено изображение Сатурна на крылатом коне, державшего меч, на острие которого была воздета человеческая голова. Это здание существовало до времен Бухт-Нассара (Навуходоносора II. — А. Н.), который его разрушил.

Говорят, что канал Саха выкопал именно царь Тударис. Доход от Египта в его правление возрос до 150 миллионов динаров.

Амалекитский князь, выйдя из Сирии, двинулся в поход на Египет16. При вести об этом царь собрал свое войско, выступил навстречу ему, достиг его и рассеял его войска. Он вступил в Палестину, где перебил множество людей и множество взял в плен. Среди этих пленников было несколько ученых, которых царь поселил в Египте. И так Тударис заставил всех государей его страшиться.

В начале тридцатого года его правления черные (чернокожие. — А. Н.) Страны́ Зинджей и Нубии захотели совершить вторжение в его царство. Они собрались у границ и причинили большой ущерб17. Царь собрал войско со всех областей Египта и снарядил корабли; он поручил одному из своих военачальников по имени Билатис (вар. в рукописях: Билутис. — А. Н.)18 командование над тремястами тысячами человек конницы и пехоты, вслед ему он отрядил другого военачальника с такими же силами и спустил на воду триста кораблей. На каждом из этих кораблей был жрец, которому было поручено творить чудеса. Сам царь шел последним вместе со всей остальной частью войск. Египтяне столкнулись с полчищем черных, которых насчитывалось около миллиона человек, и разбили его. Они перебили и пленили многих19. Затем они преследовали их, пока не пришли в землю слонов в Стране Зинджей. Они захватили многих из этих животных, а также множество тигров и [других] диких зверей, и привели их в Египет20. Царь возвел на границе сигнальные башни, на которых начертали историю этой кампании, дату вторжения черных и все главные события его правления.

После возвращения в Египет царь заболел, и ему было видение, которое предрекло ему смерть. Тогда он велел соорудить себе гробницу ‹…›. Умершего царя похоронили в этой гробнице, и на ее каменной двери были начертаны его имя и дата его смерти. Вокруг разместили защитные талисманы. Тударис оставил царство своему сыну Малику [Carra de Vaux 1898: 301–303].

Макризи рассказывает о Надаресе в трех местах своего труда [Maqrizi 1895: 99–100 (имя: Бадарис), 199 (имя: Надарес), 300–302 (имя: Тудрас)], самостоятельнее всего в третьем, которое мы здесь и приведем21:

…после него (Са. — А. Н.) правил его сын Тудрас, распространявший свою власть на все области (Египта. — А. Н.)22, чье правление Египтом было спокойным. Он был деятелен, умел, тверд, настоятелен и сведущ в делах. Он являл справедливость, привел храмы и их причт в превосходное состояние, построил святилище Венеры, вырыл канал Саха, воевал с амалекитянином из Сирии, вступил в Палестину, перебил там многих и пригнал часть жителей пленниками в Египет. Желая совершить поход в страну черных против зинджей и эфиопов, он вывел по Нилу 300 кораблей, столкнулся с черными, насчитывавшими миллион человек, разгромил их, перебил большинство из них и взял великое множество пленных; он также привел [оттуда] слонов и тигров в Египет и воздвиг на границах своей страны башни, на которых записал свое имя, свои походы и свой успех. Именно в его время Бог послал своего пророка Салиха в Самуд, и именно он, как говорят, заставил нубийцев жить там, где они живут сейчас, следующим образом: во время войны в Эфиопии и своего похода на черных он встретил народ, читавший книги Адама, Сифа и Идриса; он присоединился к их вере и привел их в страну, расположенную в месяце пути от земли Египта: это и были нубийцы. Он умер в Мемфисе. После него правил его сын Малик… [Maqrizi 1895: 401–402].

Уже по именам действующих лиц с их грецизированными окончаниями (Надарес/Тударис/Бадарис, Филутис — последнее имя вообще греческое) ясно, что вся история о нашем персонаже унаследована исламской традицией от доисламских египтян (точнее сказать о времени этой грецизации невозможно — представление того или иного египетского сюжета по-гречески могло иметь место в любой момент с 300 г. до н. э., а грецизированные имена именно в коптских текстах могли появляться с самого начала их составления). В сообщениях об обсуждаемом герое прослеживаются три главных сюжета: строительство храма Венеры с ее идолом из лазурита и фонтаном с исцеляющей водой (а также ежегодное устроение празднества с приглашением всего воинства); поход в Азию против сирийского князя, который в своей дерзости был уверен в слабости или неактивности нашего персонажа и возомнил, что может бросить ему вызов; происки чернокожих, живущих южнее Египта, их решение напасть на его владения, их атака, полный разгром их нашим персонажем и его небывалое победоносное продвижение на юг за прежние пределы Египта (он достиг изобилующей слонами территории внутри Страны Зинджей; учитывая, что этот термин арабской учености означал заселенное чернокожими пространство, лежавшее южнее Абиссинии(в переводах — «Эфиопия») и Нубии, за районом р. Джубы в Восточной Африке23, иметься в виду могут только восточноафриканские саванны!).

Все эти три деяния находят очевидные параллели с событиями правления Аменхотепа III, известными по памятникам его собственного времени:

— получение из союзной великой державы Митанни (от которой египтяне систематически получали лазурит24, доставляемый туда, в свою очередь, из глубин Азии) особо ценной и могущественной статуи Иштар (позднее ее отождествляли с Венерой25) с целью обеспечения Аменхотепу долголетия и оздоровления;

— поход в Сирию на усмирение беспокойных местных князей (следует из Амарнского письма ЕА 85);

— поход 5-го года царствования Аменхотепа на дальний юг, согласно официальным надписям — в ответ на происки кушитского вождя, когда Аменхотеп разгромил его, а затем прошел намного дальше на юг, чем кто бы то ни было из его предшественников.

Каждый из этих эпизодов необходимо откомментировать по отдельности. О получении Аменхотепом III статуи Иштар Ниневийской (одна из наиболее почитаемых локальных ипостасей Иштар) от его тестя, митаннийского царя Тушратты, известно из письма последнего (ЕА 23); в тексте сообщается, что эту статую уже присылали египетскому царю при отце Тушратты26, а теперь она опять отправляется в Египет, но потом вернется оттуда (ЕА 23:13–25). Таким образом, это какая-то исключительно ценная статуя, поскольку ее отправляют в Египет лишь на время, по особым случаям, а потом возвращают в Митанни. Пышными заявлениями о том, как усердно фараон должен почтить ее (ЕА 23:18–24), Тушратта подчеркивает важность и благодетельность этой отправки для Аменхотепа27. Цель отправки прямо не названа, говорится лишь, что Аменхотеп почтит ее и, получив от нее «радость» (хаду), отправит ее обратно (EА 23:24), после чего идет благопожелание: пусть Иштар сто тысяч лет охраняет Аменхотепа и Тушратту (гиперболическая просьба о том, чтобы она пожаловала им долголетие) и даст им «(жизненное) благо» (табу) (ЕА 24:26–30).

По распространенному мнению, статуя была отправлена для исполнения целительных функций по отношению к фараону ([Wegner 1981: 65, Перепелкин 1988: 456; Kozloff 2012: 220] и мн. др.) (в частности, на табличке с письмом стоит египетская датировочная пометка 36-м годом правления — Аменхотеп был уже очень стар, а через год-полтора умер). Сейчас нередко предпочитают альтернативное толкование, согласно которому идол был послан для освящения брака Аменхотепа с Тадухебой, дочерью Тушратты (а предыдущая его отправка в Египет в этом случае могла быть связана с женитьбой того же Аменхотепа III на дочери отца Тушратты, Келухебы) [Moran 1992: 60, n. 1; Kitchen 1998: 260]. По нашему мнению, это объяснение неприемлемо (независимо от того, чем была вызвана предыдущая отправка статуи и кому ее тогда отправляли), так как среди вступительных приветствий в письме о статуе есть и приветствие Тадухебе уже как жене Аменхотепа (ЕА 23:7–8), но далее нет никаких упоминаний ни ее, ни вообще каких бы то ни было брачных коннотаций (что было бы крайне невероятно, если бы статую послали в связи с этим браком; между тем речь в письме идет только о радости и благе, которые богиня даст самому Аменхотепу и Тушратте), а в письмах Тушратты, посвященных отправке Тадухебы в жены Аменхотепу и сопровождающих эту отправку (ЕА 21, EA 22, EA 24), наоборот, нет речи о статуе Иштар, а Тадухеба еще не величается женой Аменхотепа. Таким образом, статую Иштар отправили в Египет уже после свадьбы и без связи с ней — и учитывая, что ЕА 23 говорит только о радости, долголетии и жизненном благе, которые призван получить Аменхотеп от Иштар, надо считать, что цель тут была действительно в исцелении и наделении новыми силами.

Как известно, сам Аменхотеп в конце царствования очень заботился о таком обновлении — на 30-м году правления он провел соответствующий праздник хеб-сед (в норме он и должен был впервые проводиться на 30-м году правления) и затем справлял его на 34-й и 37-й годы. В этом празднестве принимало участие множество людей, в том числе воинство28.

Сравним наборы элементов, связанных со статуей неегипетской богини и обновлением сил царя в реальной истории Аменхотепа III и в блоке сообщений исламской традиции о храме Венеры, выстроенном отцом реформатора-единобожника. В обоих случаях присутствует статуя одной и той же неегипетской богини (Иштар // Венера), поклонение ей египетского царя, целительная сила этой статуи (вероятные соответствующие цели отправки Иштар в Египет по ЕА 23 // исцеляющая вода «под влиянием» идола Венеры в ее храме); лазурит (экзотический чужеземный азиатский камень для Египта, маркер митаннийских отправителей статуи Иштар // часть декора идолов в храме Венеры); царское празднество в тот же период с участием воинства (хеб-сед каждые три года в то же десятилетие, когда из Митанни прислали статую Иштар // ежегодное празднество в храме Венеры в исламо-египетском повествовании). Случайным совпадением такое соотношение рассматриваемых комплексов и их специфических деталей быть не может. В реальной истории Аменхотепа III хеб-седы не имели отношения к поклонению статуе Иштар, но были близки к нему содержательно (в обоих случаях речь шла об обновлении сил и здоровья царя) и при этом очень близки к нему хронологически (поклонение Иштар на 36-м году правления, третий хеб-сед на 37-м). Неудивительно, что в историко-легендарной памяти они слились в единый комплекс, и часто повторявшееся царское празднество, на время повторов которого пришлось почитание статуи Иштар со сходными целями, в позднейшей традиции превратилось из частого в ежегодное, а из отдельного от указанного почитания — в мероприятие, проводившееся в самом храме Венеры (соответственно Иштар).

Наш отец царя-единобожника правит более 30 лет, и его 30-й год выделен специально как год его кампании на юге против чернокожих. Аменхотеп III был одним из редчайших царей Египта, правивших более 30 лет, и хотя его 30-й год не имел никакого отношения к кампаниям на юге (см. ниже), он был выделен как исключительно значимый для его царствования по иной причине — это был год его первого хеб-седа.

О походе Аменхотепа III в Азию можно судить по Амарнскому письму ЕА 85, отправленному царем Библа (Гублы) Рибадди Эхнатону29; об общеизвестном ослаблении контроля Египта над его владениями в Азии и нелояльности связанного с хапиру Абди-Аширты в этом письме говорится так: «Далее, с тех пор как твой отец (аби-ка) вернулся из Сидона, с того времени страны соединились с хапиру» (ЕА 85: 69–73). Поскольку Сидон выступает тут как конечный пункт продвижения египетского царя, от которого он поворачивает назад (причем по смыслу фразы больше он в Азии не появляется вовсе), остается считать, что это была акция по усмирению каких-то местных вассалов Египта, после которой египтяне при данном царе не вели походов в Азию, а не часть войны с великими державами30.

Отцом адресата ЕА 85 был Аменхотеп III; ему первоначально и приписывали этот поход до Сидона [Breasted 1924: 108; Kitchen 1962: 40] (это допущено в [Campbell Jr. 1964: 87]). Однако поскольку надписи Аменхотепа III не отражают никаких его войн в Азии, впоследствии распространилось мнение, что «отцом» в ЕА 85 назван Тутмос IV [Helck 1962: 192, n. 1] (эта версия предпочтена в [Campbell Jr. 1964: 86, 134; Drower 1973: 464; Ahlström 1993: 238; Bryan 1991: 343; 1998: 53; 2000: 79; Morris 2005: 133]). Чтобы удерживать такой взгляд, надо либо считать адресатом ЕА 85 Аменхотепа III (так у В. Хелька, Э. Кэмпбелла, Б. Брайан), что не может быть принято (см. сноску 29), либо понимать упомянутого в ЕА 85 «отца» как «праотца, предка» адресата — Эхнатона (таковым в этом случае будет Тутмос IV, его дед).

Однако для Тутмоса IV Сидон не мог быть пунктом поворота на юг, тем более конечным пунктом его походов в Азию: он воевал уже много севернее и северо-восточнее, как показывает, в частности, надпись на его колеснице, упоминающая Нахарину (Митанни), Сангар (Вавилонию), Тунип, Шасу, Кадеш и Тихси (Urk. IV.1560; его война с Митанни отражена и на других памятниках его времени [Bryan 1991: 339–340]), и по итогам его войн границы египетских владений в Азии проходили намного севернее Сидона (включая Библ, Кумиди, Амку — долину Бекаа и т. д.). Кроме того, Амарнская переписка в любом случае охватывает время лишь начиная примерно с 30-го года правления Аменхотепа III; в это время рисовать дело (будь то в письме ему самому или Эхнатону) так, что уже минимум
30 лет, после возвращения Тутмоса IV из Сидона, «все страны» Египетской Азии фактически вышли из покорности и соединились с хапиру, было бы совершенно невероятно, даже учитывая склонность Рибадди к паническим заявлениям.

Таким образом, поход до Сидона для усмирения своевольных совершил именно Аменхотеп III (его известные надписи это событие не отражают по сочетанию того факта, что не все они дошли до нашего времени, и того, что речь шла скорее о демонстрации, чем о боевой карательной акции даже локального масштаба). Это вполне согласуется с несколькими, здесь уже однозначными заявлениями того же Рибадди, что ранее, при «отце» адресата (тут бесспорно Эхнатона) Абди-Аширта и хапиру уже усиливались, но он, Рибадди, написал этому «отцу» (тут бесспорно Аменхотепу III31), тот послал «лучников», и они вернули Абди-Аширту к покорности (ЕА 108: 25–33; ЕА 117: 23–28; EA 132: 8–18).

Независимо от того, связывать ли эти сообщения с ЕА 85 (они могли бы относиться и к одному походу: Аменхотеп III мог лично дойти до Сидона, а оттуда выслать «лучников» еще дальше против Абди-Аширты), они и сами по себе рисуют следующую картину: нарастающее ослабление контроля Египта над его азиатскими вассалами при Аменхотепе III, Абди-Аширта как главная нелояльная ему здесь фигура > отправка Аменхотепом III войск в Азию и наведение ими (по крайней мере на время) порядка с усмирением Абди-Аширты. Эта последовательность (которую ЕА 85 дополнит лишь личным участием Аменхотепа в этом процессе) пошагово перекликается с исламо-египетским сюжетом об отце царя-единобожника и Азии: дерзкое выступление азиатского «амалекитского» князя, рассчитывающего на слабость египетского царя (этот князь окажется соответствующим выходящим из-под контроля Египта азиатским царькам Амарнской эпохи, прежде всего Абди-Аширте и основанному им правящему дому Амурру) > успешное одоление его и наведение порядка в Азии войсками этого египетского царя. По сравнению с реальностью этот сюжет лишь сгустил краски, усилив действия обеих сторон (азиатский князь идет войной на Египет, египетский царь громит его и разоряет Палестину) и превратив их в полноценный военный конфликт с личным командованием египетского правителя в решающей битве.

Столь же пошагово, в специфических подробностях совпадает рассказ о войне отца царя-единобожника против черных с сообщениями надписей времени Аменхотепа III о единственной отраженной в них военной кампании — кампании против чернокожих 5-го года правления. В совокупности соответствующие тексты (стелы самого Аменхотепа III из Асуана — Филэ, Urk. IV.1665–1666, из Коноссо, Urk. IV.1661–1663, из Бубастиса, Urk. IV.1734–1736; фрагмент надписи на стене из Саи, Urk. IV.1959; стела наместника Куша Меримеса из Семнэ, Urk. IV.1659–1661 и др. [Topozada 1988; O’Connor 1998; Morris 2005: 312–313]) сообщают, что некий местный вождь в Куше достиг исключительного могущества, сплотил вокруг себя многих вождей, возглавил огромное войско, затеял восстание; восставшие занимали часть областей Куша и Та-Сети (Нубии в целом); Аменхотеп III поднялся на кораблях по Нилу [Topozada 1988: 162–163], разгромил восставших в битве и продвинулся на юг так далеко, как никто ранее (до «четырех столпов, подпирающих небо», т. е. до края земли; до «вод Хора»; до «высот Хуа» и страны Хесхет — топонимы, судя по соседству с Пунтом в географическим списках, относившиеся к землям далеко на юге от границы державы XVIII династии в области Карои, у 4-го порога; «не было царя Египта, совершившего подобное»). Отдельный поход против нубийцев (возможно, позже [Ibid.: 164]) возглавил «царский сын Куша» (т. е. наместник Куша) Меримес — единственный египетский командующий в этих операциях, помимо царя, известный в дошедших текстах по имени; по должности он также был вторым после царя по отношению к Кушу.

Все элементы этой картины находят соответствие в исламо-египетском рассказе о войне отца царя-единобожника против черных: в этом рассказе есть и агрессивные действия последних, и их огромное войско, и снаряжение царем флота, и продвижение его небывало далеко на юг, и действия отдельных египетских армий под разными командованиями (одно из них царское), и даже единственный из таких командующих, названный по имени помимо царя32.

Соответствие таких комплексов специфических элементов не может быть плодом случайного совпадения, и надо считать, что обсуждаемый арабо-исламский сюжет передает подробную и довольно точно пересказывающую памятники Аменхотепа III древнеегипетскую традицию о его войне/войнах на юге. На этом фоне даже такие сами по себе неспецифические элементы этого сюжета, как увод в Египет и «приручение» там царем диких зверей с юга, воздвижение стел с надписями о победе над черными и «датой их вторжения» и, наконец, просматривающаяся за изложением исламо-египетских авторов картина, где первые две армии, возглавляемые сановниками, не могли добиться значительного успеха и только царь, прибыв на место, сокрушил врага, — могут быть сопоставлены, соответственно, с «зоопарками», точнее парками для охоты Аменхотепа III (один из них был сооружен как раз в Нубии, в Солебе [Wilkinson 2005: 110; Kozloff 2012: 172]); с целым рядом стел, описывавших его победу на юге (с обычным приведением датировки по годам правления), которые он возвел прежде всего в Нубии; и с новоегипетским жанром «Königsnovelle» [Enmarch 2013], где нередко подчеркивалось превосходство царя над вельможами в военных предприятиях33.

Наконец, обратим внимание на переданный у Макризи топос: Аменхотеп III лично присоединился к вере встреченных им носителей ранней формы монотеизма (религии Адама, Сифа и пророка Идриса, см. выше), хотя и не пытался распространять ее в Египте. Тем самым он оказывается в какой-то степени предтечей своего преемника-единобожника Малиуса. Конечно, нельзя исключить, что в данном случае на него в ходе передаче традиции была просто отброшена задним числом «тень» его сына. Однако общим местом в египтологии является то, что Аменхотеп III в самом деле был в ряде отношений предтечей революции Эхнатона, так как он существенно возвысил место царя в религиозной системе и именно при нем, видимо, стала развиваться новая модификация солнечной религии, которую радикализовал Эхнатон [Перепелкин 1988: 450, 454–455; Baines 1998].

В любом случае три главных сюжета о нашем персонаже (возведение храма со статуей целительницы Венеры и празднества с участием воинства; восстановление ослабленного было авторитета в Азии с ниспровержением сирийского князя, решившегося противопоставить себя Египту; небывалый военный прорыв на крайний юг в ответ на враждебные предприятия чернокожих) находят детальные пошаговые параллели в реальной истории Аменхотепа III. При этом сами сюжеты отнюдь не повторяются часто в легендарной исламской истории Египта, а их соответствия — в его реальной истории, а уж сочетание трех этих сюжетов уникально и в той, и в другой. Каждый из этих сюжетов включает ряд элементов, сочетание которых тоже не относится к числу расхожих, естественно повторяющихся комплексов, — и соответствия этим элементам тоже регулярно обнаруживаются в составе реальных эпизодов истории Аменхотепа III, которые соответствуют сюжетам, включающим эти элементы. И наоборот, элементов, не находящих такого соответствия, в составе этих комп­лексов историко-легендарных и реальных событий почти не обнаруживается. При этом наш персонаж еще и стоит на месте Аменхотепа III (это отец царя-единобожника, врага египетского традиционного язычества, 17-й государь, считая назад от Далуки/Таусерт в царском ряду).

Возможность случайного совпадения здесь отпадает, и остается признать, что начиная со времен самого Аменхотепа III у египтян существовала достаточно яркая и подробная традиция о нем и обсуждаемые исламо-египетские сообщения о царе Надаресе (Тударисе, Бадарисе) являются плодом ее непрерывной передачи.

Разумеется, такая передача не могла быть лишь устной — никакая общность не в состоянии в течение двух тысяч лет устно передавать реминисценции царского правления с такой детальностью и близостью к исторической реальности. Очевидно, главной линией воспроизведения этой традиции были не дошедшие до нас литературно-исторические композиции (в том числе коптоязычные) хорошо известного по сохранившимся образчикам типа, а «подстраховывали» устойчивость этой традиции древние письменные памятники — ведь надписи Аменхотепа III в Египте и Нубии можно было просто читать до конца IV в., пока не угасло полностью знание иероглифики. Всякий египтянин, сохранявший это знание, мог уловить по меньшей мере основное содержание указанных надписей, поскольку они попадали в его поле зрения; разумеется, в первую очередь такие надписи были доступны в самом Египте, но кто-то из таких египтян мог видеть их и в Нубии, появляясь там с торговыми, дипломатическими, учеными, церковно-религиозными или иными целями — контакты с этим регионом не прерывались никогда. А место этого царя в хронологическом ряду можно было определить по царским спискам (знание которых пережило возможности понимать древнеегипетские системы письма, поскольку египетские царские списки существовали и на греческом языке, наподобие манефоновских; кроме того, скорее всего, были и воспроизведения этих списков коптским письмом).

Наконец, отметим, что соответствия легендарным сюжетам о «Надаресе» в реальной истории Аменхотепа III — это одновременно самые яркие страницы этой истории. Подавление мятежа в Куше и продвижение на юге — единственный военный эпизод, который упоминают дошедшие памятники времени Аменхотепа, причем этому эпизоду он посвятил целый ряд своих триумфальных стел; усмирение начавшегося было брожения в Азии, о котором вспоминает Рибадди, и союз с Митанни (откуда прислали статую Иштар), краеугольный камень могущества Египта в Азии, — это главные явления внешней политики Аменхотепа на северном направлении34, а его хеб-седы — самые значительные и торжественные из известных нам событий публичной внутренней жизни страны. Традиция запомнила даже редкостно долгую, более чем 30-летнюю продолжительность правления этого царя, а также особую значимость и выделенность его 30-го года (только перенесла на него вместо реального первого хеб-седа иное, самое памятное в надписях достижение Аменхотепа — его южный поход). Иными словами, историческая память о правлении Аменхотепа III удержала из него именно то, что и в самом деле было в нем самым ярким и значительным.