Реминисценции или конструирование? Образ египетской «мировой державы» в античной и византийской традициях

Обращение к античной традиции показывает, что греческие, а затем и римские авторы хорошо сознавали такую особенность истории I тыс. до н. э., как существование на территории Ближнего Востока крупных межрегиональных государств («мировых держав») [Oellig 2023]. О том, что от начала времен земли Азии должны быть интегрированы под властью одного правителя, говорил еще Эсхил в трагедии «Персы»1, а далее Геродот и Ктесий Книдский с разной степенью детальности и различиями в изложении некоторых конкретных фактов показали, как «царство Азии» сначала находилось под властью ассирийцев, а затем перешло к мидянам и персам. В свете этого разгром и завоевание Ахеменидской державы Александром не могло не быть осознано как переход того же самого «царства Азии» под власть правителя, происходящего из нового владычествующего народа — македонян, причем со временем эта смена владычеств над Азией трансформировалась в более глобальную схему смены «мировых царств», в рамках которой четвертым таким народом оказались римляне (в конечном счете именно эту схему воспроизвел в своем произведении «О граде Божием» блаженный Августин; см. подробно, с отсылками к источникам: [Ладынин 2005; Perrin, Stuckenbruck 2021]). Нам уже доводилось показывать, что, по-видимому, полностью аналогичное представление о переходе межрегиональной державы от одного народа к другому существовало и у древних египтян: их термин %tt, в географическом смысле обозначающий земли к северо-востоку от Египта, в I тыс. до н. э. обнаруживает качество политонима, обозначавшего Нововавилонскую и Ахеменидскую державы, затем державы Аргеадов и Селевкидов, а на более раннем этапе, весьма вероятно, и Новоассирийскую державу. В данном случае мы не хотим сказать, что между этими греческим и египетским представлениями имело место какое-то взаимодействие: скорее речь идет о параллельном восприятии представителями этих народов одной и той же геополитической реальности, причем еще одним восточным вариантом такого восприятия, хотя, весьма вероятно, и испытавшим влияние его греческой версии, была схема смены царств в библейской Книге Даниила, как известно, созданной во II в. до н. э. [Ladynin 2011] (ср. [Hasel 1979]).

Вместе с тем несомненное пересечение египетских и греческих геополитических и исторических представлений имеет место в мотиве античной традиции, согласно которому именно египетский царь-завоеватель впервые создал пресловутое широкое объединение земель Азии (и, разу­меется, прилегающих к Египту земель Африки). Изучение этого мотива показывает, что в целом он известен в двух вариантах. Один из них, который можно назвать более распространенным, приписывает такие широкие завоевания царю, которого Геродот именует Сесострисом (см. подробно, с отсылками к источникам и литературе: [Иванчик 2005: 190–220; Ладынин 2017: 148–273]); это имя является грецизацией египетского Сенусерт и в последующей традиции известно как в этой форме, так и в некоторых других вариантах. Основой представлений о завоеваниях Сесостриса были воспоминания о войнах исторического Сенусерта III в эпоху Среднего царства в середине XIX в. до н. э., однако к ним оказались подверстаны и воспоминания фактически о всей совокупности войн Нового царства. По-видимому, исконным для этого сюжета было представление о поражении египетского царя на излете его завоеваний скифами, которые, согласно некоторым вариантам традиции, отогнали его вплоть до Египта и отобрали у него его владения (вполне понятно, что в изводах, призванных максимально героизировать этого персонажа, — у Геродота и Диодора Сицилийского, следующего за Гекатеем Абдерским, — эта деталь максимально купируется) [Ладынин, Немировский 2023]. Другой вариант этого же мотива создания азиатского великодержавия египетским царем сформирован вокруг персонажа, имя которого тождественно египетскому Рамсес или восходит к нему, а в версии Манефона Севеннитского выглядит как Сетос-Рамессес или Египет (см. с подробным анализом источников: [Ладынин 2024]). В относительной хронологии Манефона его царствование относится к началу XIX династии и отчетливо соотносится с военными успехами Сети I, отвоевавшего для Египта южную половину Восточного Средиземноморья. Манефон приписывает этому царю завоевание Ассирии и Мидии и дальнейшее продвижение на восток, т. е. фактически подчинение геополитического центра «мировых держав» I тыс. до н. э. — Месопотамии и Ирана; при этом сама картина таких широких завоеваний, как и та, что связана с образом Сесостриса, явно вбирает в себя воспоминания о войнах Нового царства в целом. Однако, как можно понять по сведениям Гекатея и Диодора, а также иероглифической «Стелы Бентреш» [KRI II: 284–287; Broze 1989; Белова, Шеркова 1998: 57–63, 245–256], опять же на излете этого продвижения на восток был побежден бактрийцами сын и преемник этого царя (Диодор именует его Осимандия, т. е. грецизацией солнечного имени сына Сети I Рамсеса II Усермаатра Сетепенра, «Стела Бентреш» — Рамсес, с присвоением ему также компонентов титулатуры царя XVIII династии Тутмоса IV). По-видимому, эти два варианта представления о египетских истоках великодержавия бытовали независимо друг от друга, принадлежа как бы к конкурирующим историческим схемам: «сшил» их в рамках одной схемы Манефон, который, видимо в силу широкой известности обоих сюжетов, не мог проигнорировать ни один из них. Похоже, что в качестве базового для себя Манефон избрал все же сюжет с Сесострисом, поскольку в его труде время этого царя — это явно максимальный взлет Египта во втором цикле его истории; однако и царствование «Сетоса-Рамессеса» в альтернативной схеме имело не меньшую значимость, знаменуя возрождение Египта после амарнского времени и, видимо, соотносясь с исходной точкой так называемой эры Менофреса (согласно позднеегипетским представлениям, началом летосчисления, привязанного к наблюдениям Сириуса) [Ладынин 2017: 42–43, 53–54, примеч. 1; 2019]. Как постарались показать в указанных выше работах автор настоящей статьи и А. А. Немировский, мотив поражения египетского царя скифами или бактрийцами представлял собой переосмысление реального неуспеха Рамсеса II в его длительном противостоянии с хеттами; при этом в схемах, в которых в роли победителей Египта выступали скифы (у Помпея Трога и более завуалированно у Диодора), за периодом их великодержавия следовал его переход к ассирийцам при Нине, т. е. начиналась широко известная античным авторам последовательность «царств Азии».

До сих пор внимание исследователей, включая автора настоящей статьи и его частого соавтора в изучении этой проблематики А. А. Немиров­ского, было сосредоточено на анализе либо внешних деталей этих сюжетов, либо на попытках понять, какие именно исторические реалии оказываются в них переосмыслены. При этом упускался из виду следующий момент: если в рамках данных сюжетов постулируется фактическое создание египетским царем-завоевателем азиатского великодержавия, в сознании их кодификаторов должен был присутствовать какой-то более или менее целостный образ его функционирования. Скомпенсировать это упущение мы и попытаемся в настоящей работе.

Самый ранний из авторов, рисующих картину египетского великодержавия, — Геродот — не говорит о его функционировании практически ничего. В довольно обширном отрывке (Hdt. II.102–106, 110.1) он описывает направленность войн Сесостриса (сначала покорение народов, живущих по берегам Эритрейского моря, затем в континентальной Азии, наконец, в землях скифов и фракийцев), сообщает о расстановке им знаменитых стел, служивших памятниками его побед; упоминает о его власти над Эфиопией, однако не говорит о том, на какой срок были покорены эти земли и народы и облагались ли они при этом данью. Единственным исключением является упоминание о том, что Сесострис привел с собой пленников из покоренных стран и затем заставил их работать в Египте на строительстве храма Гефеста в Мемфисе и рытье множества каналов, что якобы позволило обеспечить водой всех жителей страны, но одновременно затруднило перемещение по ней (Ibid. ΙΙ.108). Можно было бы допустить, что Геродот воспроизводит образ царя-завоевателя, для которого смысл его деятельности состоит в войне как таковой, в качестве поля для проявления своей доблести и испытания доблести противников; подобный образ, как мы увидим далее, создаст в своем труде Помпей Трог, и подтверждением этому служит, казалось бы, то, что Сесострис Геродота фиксирует на своих стелах прежде всего доблесть своих противников или ее отсутствие (Ibid. ΙΙ.102.5). Однако с таким предположением диссонирует то, что о практической пользе от войн Сесостриса в виде захвата пленных и использования их труда Геродот все же говорит; при этом его интересует и устроительская деятельность Сесостриса в Египте, выразившаяся в упомянутом строительстве каналов, а также в уравнительном разделении земли между его жителями (Ibid. II.109). В этих сообщениях опознаются реминисценции устроительской деятельности основателей XII династии Аменемхета I и Сенусерта I [Берлев 1984: 33, примеч. 15] и работы царей этого дома по ирригации Фаюма [Ball 1939: 199–210; Grajetzki 2006: 30, 49, 58–60; Römer 2017: 173–177]. Кроме того, у Геродота нет никаких сведений о том, что стало с египетским великодержавием после Сесостриса: он лишь упоминает, что сын этого царя Ферон не вел никаких войн (Hdt. II.111.1) и при этом ни он, ни его преемники в известной Геродоту царской последовательности явно не имели внешних владений. На наш взгляд, можно допустить, что египетские информаторы Геродота в принципе имели какое-то представление об организации Сесострисом завоеванных земель, однако купировали его, как и сведения о конце созданного им великодержавия, поскольку в этом случае пришлось бы сообщить и нежелательную информацию об ударе, нанесенном Сесострису скифами2.

Как уже говорилось выше, мы обращались к сюжету о войне египетского царя-завоевателя со скифами, его поражении в этой войне и последующем преследовании вплоть до пределов Египта с переходом к скифам его завоеваний, который проявился подробнее всего в традиции Помпея Трога — как в эпитоме Юстина (Iust. I.1.6–7, II.3.8–14), так и в трудах использовавшего эпитому Павла Орозия (Oros. Hist. adv. pag. I.14.1–3)3 и, видимо, пользовавшегося через посредство Кассиодора сведениями самого Трога Иордана (Iord. Get. 47; в его тексте скифы оказываются замещены готами)4 [Ладынин 2021; Ладынин, Немировский 2023]. В свое время А. И. Иванчик связал с этим сюжетом имеющееся в начале II книги Помпея Трога, согласно Юстину, описание Скифии и идеализирующий рассказ о нравах скифов (Iust. II.2) и высказал мнение, что весь комплекс этих сведений восходит к созданной в IV в. до н. э. всемирной истории Эфора [Иванчик 2005: 212–213]. По нашему мнению, сюжет о войне египтян и скифов, закончившейся победой скифов, был знаком Гекатею Абдерскому и купирован в его труде о Египте, ставшем основой I книги «Исторической библиотеки» Диодора Сицилийского, и, кроме того, он был известен самому Диодору, проявляясь в сведениях о скифах в его II книге; мы допускали, что его первоисточником мог бы быть труд не Эфора, а Феопомпа, однако принципиально не столько определение автора этого первоисточника, сколько само его отнесение к предэллинистической эпохе (см. подробно наши аргументы в связи с этим: [Ладынин 2021]). Несомненно, что с этим же сюжетом связано морализирующее рассуждение в самом начале труда Помпея Трога, сохраненное Юстином: в древнейшие времена власть (imperium) находилась в руках царей, «которых возносило на такую высоту величия не заискивание перед народом, а умеренность, признаваемая в них людьми благомыслящими»5 (Iust. I.1.1). Воля этих царей заменяла людям законы (Ibid. I.1.2), причем «В те времена было более в обычае охранять пределы своих владений, чем расширять их: для каждого царство его ограничивалось пределами его родины» (Ibid. I.1.3)6. Величайшими завоевателями этого времени были египетский царь Везосис (аналог Сесостриса Геродота, имя которого является вариацией известной Гекатею и Диодору формы Сесоосис) и скифский Танавс: первый из них дошел до Понта, а второй до Египта (Ibid. I.1.6), но они воевали не с соседями, а в далеких странах, и «искали не власти для себя, а славы для своих народов» (Ibid. I.1.6)7. Помпей Трог в рамках сюжета о войне египтян со скифами сообщает, что, победив египтян Везосиса, скифы затем за 15 лет покорили всю Азию и взимали с нее дань в течение 1500 лет, после чего это прекратил овладевший Азией ассирийский царь Нин (Ibid. II.3.15–18). Однако в начале своего труда Трог противопоставляет Нина Везосису и Танавсу с точки зрения того, что Нин начал с покорения своих ближайших соседей и, нарастив тем самым свою мощь, перешел к покорению других народов, опять же увеличивая этим свою мощь, пока, наконец, не овладел всей Азией: он «стремился к господству и сделал покоренные им обширные области своим владением» (Iust. I.1.7)8.

Таким образом, различие между древнейшими завоевателями и Нином, примеру которого далее последовали и другие, состоит в том, что Нин преследовал цель планомерного покорения окружавших его страну земель и интеграции их в свои собственные владения, т. е., в современной терминологии, создания межрегионального государства. На словах противопоставление ему Везосиса и Танавса звучит так, что они как будто искали для себя не власти и выгод, а только славы, однако этому явно противоречит 1500-летнее взимание скифами дани с покоренной Азии. В таком случае главным различием между ними и Нином остается все же то, что если последний начал строить межрегиональное государство, то первые этого как будто не делали. Невольно возникает вопрос, не следует ли думать, что это различие было проведено на основе реминисценций действительных особенностей экспансии государств позднебронзового века, в том числе Египта Нового царства, по сравнению с политикой межрегиональных держав I тыс. до н. э., первой из которых была Ассирия. В самом деле, и Египет Нового царства, и Хеттское царство, место которого в мотиве античной традиции занимают, как мы говорили, скифы [Ладынин, Немировский 2023: 40–44], расширяли свои сферы влияния, сохраняя правителей малых государств на своих местах и обращая их в вассальную зависимость, причем узнать об этом применительно к Египту позволяли сохранившиеся иероглифические надписи Нового царства. Фактически их информацию воспроизводит упоминавшаяся нами «Стела Бентреш», которую, по-видимому, нужно датировать IV в. до н. э.: в ее псевдоисторическом рассказе царь Рамсес отправляется в Азию (конкретнее, видимо, в Северную Сирию) для того, чтобы принять там выражения покорности и дань от зависимых «правителей чужеземной страны каждой» (wrw n xAst nb(t)) [KRI II: 285.2]. Напротив, политика Ассирийской державы состояла во включении побежденных государств в свои границы на положении провинций: окончательно эта практика устанавливается после реформ Тиглатпаласара III в середине VIII в. до н. э.9, но основа ее была заложена еще при расширении владений Ассирии в Месопотамии в среднеассирийский период, т. е. действительно на том этапе, который маркирован в античной традиции образом царя Нина10.

С подробностью, которой так не хватает рассказу Геродота о царе Сесострисе, организацию внешних владений Египта, собранных его аналогом — царем Сесоосисом, — описывает автор конца IV в. до н. э., работавший при дворе сатрапа Египта Птолемея, — Гекатей Абдерский, сведения которого передает Диодор Сицилийский в своей «Исторической библиотеке» (Diod. I.55.10–57.2)11. Согласно этим сведениям, после девятилетнего похода Сесоосис, «захватив невероятное множество пленных и другой добычи», вернулся в Египет (Ibid. Ι.55.10). Приобретенные им богатства поступили в храмы, которые оказались украшены «замечательными посвятительными памятниками и военной добычей», и, кроме того, царь «почтил дарами» воинов, которые проявили себя на поле боя (Ibid. Ι.55.11). Широкое храмовое строительство, приписанное Сесоосису, также велось руками пленных (Ibid. Ι.56.2), причем «пленные, взятые в Вавилонии», якобы даже восстали против царя из-за тягот, которым при этом подвергались (Ibid. Ι.56.3). За сообщением об этом после небольшого отступления следует рассказ о возведении Сесоосисом насыпей и каналов (Ibid. I.57.1–2), так что можно заключить, что Гекатей и Диодор, как и Геродот, тоже считают это делом рук пленных, хотя и не говорят об этом прямо. При этом благополучие Египта благодаря завоеваниям Сесоосиса становится системой: обращаясь с покоренными народами мягко, он в то же время налагает на них обязанность «ежегодно посылать дары в Египет в соответствии с возможностью [каждого]» (Ibid. Ι.55.10)12. Подобный принцип раскладки дани, с одной стороны, напоминает о ее пропорцио­нальности возможностям каждого региона при ее установлении для сатрапий Ахеменидской державы, как об этом, в частности, рассказывал Геродот (Hdt. III.89–95) [Седов 2004: 627–628, 645–646]; с другой стороны, Гекатей и Диодор ничего не говорят об установлении над покоренными Сесоосисом народами прямого провинциального управления со стороны Египта. Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что обрисованная ими картина представляет собой довольно достоверную аннотацию того реального использования египетскими царями ресурсов их сферы влияния, которое практиковалось в эпоху Нового царства. В целом эта картина согласуется с тем проведением различия между политикой древнейших завоевателей и ассирийских царей и их последователей, которое мы отметили в сведениях Помпея Трога.

Вместе с тем в рассказе Диодора есть пассаж, диссонирующий с основной частью его рассказа об использовании Сесоосисом плодов его завоеваний и, кстати, отделенный от нее несколькими другими сообщениями. Диодор говорит, что «самым величественным» из дел Сесоосиса было его «обращение с [чужеземными] правителями во время выходов» (Diod. I.58.1), которое состояло в следующем:

[Правители] покоренных народов, которым была передана царская власть, а также верховные вожди других [народов] в определенное время прибывали в Египет с дарами. Принимая [этих правителей], царь оказывал им почести и знаки особого внимания во всем прочем, но когда ему предстояло отправиться в святилище или в город, он выпрягал из колесницы коней и вместо них запрягал четверками царей и прочих правителей. [Тем самым Сесоосис] показывал всем, что, покорив самых могучих и самых доблестных, он не имеет себе достойного соперника в соревновании в доблести (Diod. I.58.2)13.

Достаточно очевидно, что подобный обычай не может рассматриваться как проявление мягкости по отношению к покоренным народам и их правителям. Более того, приписывание его Сесоосису не находит аналогов в египетской традиции, зато соотносится с практикой, которая действительно существовала у ассирийских царей в обращении с их побежденными противниками: так, надпись Ашшурбанапала сообщает о том, как трое побежденных царей Элама и царь арабов везли его колесницу в процессии ежегодного весеннего праздника акиту в Ниневии [Pongratz-Leisten 1995: 248; Рунг, Венидиктова 2023]. При этом надо отметить, что сам этот мотив в связи с египетским царем-завоевателем получил целый ряд заметных более поздних реплик. Так, к нему отсылают римские авторы М. Анней Лукан в поэме «Фарсалия»14 и Плиний Старший в одном из пассажей XXXIII книги «Естественной истории»15, причем последний уточняет, что такой обычай практиковался Сесострисом ежегодно. Вполне ожидаемо, по самому реальному смыслу сюжета, в оценке римских авторов на первое место выходит не «величественность» этого обычая, а проявляющееся в нем высокомерие царя. В относительно недавней статье С. Форишона изображение колесницы, в которую запряжены четверо человек, на римской масляной лампе времени начала империи трактуется как отображение некоей цирковой постановки «по мотивам» этого же сюжета, связанного с Сесострисом [Forichon 2018/2019].

Однако особенно подробное и морализирующее отражение данный сюжет получает в ряде текстов византийской традиции [Obsomer 1989: 39, n. 91]. Словарь «Суда» Х в. под глоссой κραιπαλᾶν ‘быть опьяненным’ с пояснением, что это выражение относится к проявлению чьей-то кичливости (ἐπὶ τοῦ ἀλαζονεύεσθαι), сообщает, что Сесострис «опьянялся» настолько, что соорудил инкрустированную золотом и украшенную драгоценными камнями повозку и, воссев на ней, запрягал в нее побежденных им царей16. В трех более ранних византийских произведениях — в продолжении истории Агафия Миринейского автора VI в. Менандра Протектора (frg. 6.1.213–136) [Дестунис 1860: 337–338; Blockley 1985: 64–67], в «Истории» Феофилакта Симокатты VII в. (VI.11.10–15) [Феофилакт Симокатта 1957: 450–451; Whitby, Whitby 1986: 176–177] и в «Хронографии» Феофана Исповедника начала IX в. (ed. C. de Boor, p. 273–274) [Феофан 1884: 207–208; Mango, Scott 1997: 396–397] — содержится изложение примерно одного и того же сюжета: посол византийского императора излагает представителю его врага притчу о Сесострисе (согласно Менандру, это произошло в 562 г. во время посольства Юстиниана к сасанидскому царю Хосрову, согласно двум другим авторам — в 594 г. во время переговоров полководца императора Маврикия Приска с аварским каганом). Удачливый завоеватель Сесострис соорудил себе богато украшенную колесницу, в которую запрягал четверку побежденных царей; однажды во время большого праздника один из царей, шедших под ярмом, не хотел тащить колесницу, но часто оборачивался и смотрел на вращающееся колесо. Когда Сесострис спросил, зачем он это делает, тот ответил, что наблюдает, как части колеса, сначала находящиеся высоко, затем оказываются на земле, а те, что соприкасались с землей, вновь поднимаются вверх. Сесострис понял намек на то, что человеческая удача, в том числе его собственная, недолговечна, и впредь отказался от своего высокомерного обычая.

Интересную вариацию вносит в изложение этого сюжета Иоанн Цец — автор XI в. и создатель «Книги историй», или «Хилиад», обширного комментария к его собственным письмам, содержащего многочисленные отсылки к разным классическим сюжетам [Pizzone 2017]. Он излагает примерно ту же притчу (Chil. III. Hist. 69), правда, несколько обессмысливает ее, вкладывая в уста тянувшего колесницу царя вместо завуалированной морали краткий ответ «я не бегу» (οὐ τρέχω). Однако, начиная свой рассказ, он называет Сесостриса царем ассирийцев (ὁ Ἀσσυρίων βασιλεὺς), хотя тут же дает отсылку к Диодору, говоря, что тот зовет этого царя Сесоосис. Примечательно также, что, согласно Феофилакту Симокатте и Феофану Исповеднику, отповедь Сесострису была дана запряженным в его колесницу царем во время большого праздника. Эта деталь хорошо соотносится как с указанием Плиния на то, что Сесострис практиковал этот обычай ежегодно, так, собственно, и с тем, что ежегодным был праздник акиту, в процессии которого Ашшурбанапал выступал в колеснице, запряженной царями. Наконец, Диодор, изображение на римской лампе, а из византийских авторов — Феофилакт Симокатта сообщают нам, что царей, влекших колесницу Сесостриса, было четверо, как и в реальном церемониале Ашшурбанапала. При этом нюанс в сообщении Иоанна Цеца позволяет понять, что Сесострис был египетским царем (на что указывают все авторы), тем не менее в распоряжении византийских комментаторов были некие средства распознать ассирийские коннотации этого сюжета, вплоть до внесения в связи с этим должного уточнения.

Подводя некоторый итог наблюдениям над этим конкретным сюжетом традиции о Сесострисе, приходится констатировать, что он был явно сформирован путем перенесения на этого царя реалии Новоассирийской мировой державы. Может быть, было бы неосторожно утверждать, что основой для этого послужили непосредственно реминисценции времени Ашшурбанипала, но и исключать это не стоит, имея в виду заметность образа Сарданапала в античной традиции (прежде всего у Ктесия [Waters 2017: 82–86]). Как мы уже заметили, нюанс в сообщении Цеца показывает, что эта манипуляция была вполне адекватно осознана. Присутствие этого сюжета у Диодора свидетельствует, что он явно существовал к середине I в. до н. э., однако думается, что он был посторонним по отношению к «мейнстриму» его сведений о Сесоосисе, позитивных по своему характеру. Мы видели, что Диодор пытался совместить его с основным массивом своих сведений, подчеркивая «величественность» обычая Сесоосиса, но совершенно очевидно, что мораль этого сюжета была иной и адекватно проявилась как раз у римских, а затем у византийских авторов. Таким образом, в данном случае мы имеем дело не с передачей реминисценций исторических завоевателей египетской ранней древности, а с конструированием поглощающего эти реминисценции образа, причем на основе неегипетской традиции. Уже отмеченная «постороннесть» этого приема по отношению к основным сведениям Диодора о Сесоосисе побуждает думать, что он восходит не к его основному информатору Гекатею Абдерскому, а к какому-то иному источнику. Это хорошо согласуется и с тем, что для подобного перенесения месопотамских реалий на образ египетского царя должен был потребоваться определенный опыт знакомства с ними, который естественно отнести уже к эпохе эллинизма III–II вв. до н. э., после времени жизни Гекатея.

Следует обратить внимание и еще на один момент: уже в римское время мы видим описания египетского великодержавия у Страбона, который не называет имени его создателя (Strabo XVII.1.46)17, и у Тацита в контексте посещения Германиком Египта в 19 г. н. э., где тому рассказали о завоеваниях царя по имени Рамсес (Tac. Ann. II.60.3)18 (эти сообщения мы анализируем с подробным обращением к их тексту в [Ладынин 2024: 9–12]). Территориальный объем этих завоеваний хорошо соотносится с тем, который Манефон приписывал в своем труде Сетосу-Рамессесу, и, видимо, эти свидетельства отражают тот же самый вариант традиции о великом египетском царе-завоевателе, восходящий к реминисценциям начала исторической XIX династии. Сейчас, однако, для нас принципиально, что как Страбон, так и Тацит делают в своих свидетельствах особенный акцент на якобы имевшей место регулярной эксплуатации подвластных Египту земель через взимание установленного размера дани, т. е. опять же на реалии межрегиональных держав I тыс. до н. э., которую мы до этого заметили у Диодора. Тацит при этом прямо замечает, что «это было не менее внушительно и обильно, чем взимаемое ныне насилием парфян или римским могуществом»19, т. е. проводит параллель с современными ему державами этого типа. Мы не рискнем сейчас выдвигать предположения о предпосылках этого, но и сюжет о колеснице Сесостриса, и отмеченный нами сейчас момент показывают, что накануне и в начале римского времени конструирование образа древнейшего египетского великодержавия по моделям межрегиональных держав поздней древности явно заместило формировавшие его ранее реальные реминисценции II тыс. до н. э.