«Нужно ли сейчас говорить о Некрасове?»: текстология и «тайновидение» Д. С. Мережковского

18 июня 1913 г. Д. С. Мережковский признавался: «Я думаю писать о Некрасове. Я его ужасно люблю. Сейчас после Пушкина и Лермонтова. М[ожет] б[ыть], наравне с Тютчевым. Не только как человека бесконечно родного, но и как великого художника люблю. Несмотря на все свои падения, вот кто героичен в высшей степени. Хочу прочесть о нем лекцию. Только не знаю, удастся ли, сумею ли написать, как следует…»1 [Революционное христовство 2009: 267]. Адресат этих слов — не издатель и не литературный редактор, как может подуматься из содержания, а революционер и террорист Б. В. Савинков. По заключению Мережковского — «великий русский патриот» («Савинков и Врангель», 1920).

Наиболее тесно с эмигрантами-революционерами писатель сошелся во время своего парижского периода 1906–1908 гг.:

Мне казалось и теперь мне кажется, что это лучшие русские люди, каких я встречал за всю мою жизнь. Сближение наше произошло на почве не только общественной, но и религиозной. Здесь я увидел воочию, как бы осязал руками, связь русской революции с религией. В схождении с ними я пережил то, что потом часто высказывал, — возможность новой религиозной общественности, глубочайшую связь русского освобождения с религиозными судьбами России [Мережковский 1913d. Л. 21 об.–23] (см. также: [Соболев 1992: 353]).

По цензурным соображениям процитированный фрагмент был изъят при публикации «Автобиографической заметки» (датирована автором: «Февраль 1913 г.» [Мережковский 1913d. Л. 23]) [Холиков 2018]. Вернувшись весной того же года из очередного французского турне, в ходе которого контакты с эсерами продолжались, Мережковские сняли на лето дачу у барона Розенберга: ст. Веребье, Крестецкий уезд, Новгородская губерния. В письме Савинкову З. Н. Гиппиус жаловалась:

А здесь сырой и дремучий лес, кашка, иван-да-марья, плоты на реке, пьяные по дороге, омерзительная дача-барак, пруд с головастиками и такая тишина порой, что хочется ссориться со всеми, кто из домашних на глаза попадется [Революционное христовство 2009: 264].

Вопреки предлагаемым обстоятельствам (или благодаря им) Мережковский реализовал собственный замысел: 2 августа 1913 г. им была завершена черновая рукопись «Тайны Некрасова» [Мережковский 1913e. Л. 68]. Почти сразу Гиппиус сообщила Д. В. Философову:

Дм[итрий] сегодня читал свою «лекцию» о Некрасове, статья превосходная (особенно если фразы две определить и в конце риторику смягчить), успех имела бы большой, но... она вся абсолютно нецензурна. Для печати разве... и то не в «Русск[ом] Сл[ове]», а в «Р[усской] Мысли». Дм[итрий], конечно, не верит, но это слишком ясно. Его неверие только и приведет, что к лишнему скандалу [Переписка 2018: 737]2.

Мережковский мечтал о своем журнале [Революционное христовство 2009: 266]. «В “Русск[ом] слове”, — сетовал он тем же летом, — я погибаю. Там сейчас лежат три мои огромные статьи, и неизвестно, сколько еще пролежат — все печатать не решаются» [Там же: 267]. Однако неделю спустя, 9 августа 1913 г., именно «Русское слово» разместило у себя часть написанного Мережковским текста с примечанием: «Заметка из подготовляемой к печати статьи: “Две тайны русской поэзии. — I. Тайна Некрасова. — II. Тайна Тютчева”» [Мережковский 1913b].

Стремительную завязку текстологического «сюжета» омрачила досадная опечатка, о которой Гиппиус тут же написала Философову:

Кусок статьи его (Мережковского. — А. Х.) о Некрасове уже напечатан в «Р[усском] Сл[ове]», (самый маленький, цензурный), причем на главном месте (оно мне понравилось и я в печати его нашла) самая жгучая опечатка; говорится о том, что у Некрасова в стихах больше звуков, чем образов, что он лучше слышит, чем видит. Это хорошо и верно, и хорошо доказано. Но напечатано — что «для Некрасова мир более скучен, нежели òбразен…» (Или как там). Ни одна попадья, наверно, не сумеет понять, что «скучный» значит «звучный». Я бы на месте Дм[итрия] огорчилась, а он отнесся довольно хладнокровно [Переписка 2018: 753].

К слову, в отдельном издании исследования «Две тайны русской поэзии: Некрасов и Тютчев» (1915) опечатку исправили, а сама заметка составила II часть раздела «Тайна Некрасова» [Мережковский 1915b: 23–36].

При этом из личной творческой «кухни» Мережковский никакой тайны, судя по всему, не делал. Так, 12 октября 1913 г. массовый читатель «Биржевых ведомостей» получил развернутый репортаж С. Б. Фрида о летнем отдыхе писателя, его литературной работе, домашней библиотеке, отношении к театру и кинематографу. В частности, говорилось:

Дмитрий Сергеевич Мережковский только что приехал в столицу после летних каникул. Часть лета писатель провел в Новгородской губ., последние же месяцы пробыл в Кисловодске.

И далее:

Почти весь свой летний досуг Д. Мережковский посвятил литературной работе: написал труд о Некрасове и Тютчеве под заглавием «Две тайны русской поэзии»; в данном литературном исследовании творчества двух поэтов Мережковский подчеркивает противоположность, полярность Некрасова и Тютчева, характеризуя последнего как представителя индивидуализма, а Некрасова как представителя общественности.

— Это исследование свое, — говорит Мережковский, — я разбил на две части и прочту на эту тему две лекции: одну — о Некрасове, вторую — о Тютчеве [Фрид 1913].

Впервые с «Тайной Некрасова» писатель выступил в пользу Литературного фонда 15 октября 1913 г. в концертном зале Тенишевского училища в Петербурге [Приглашение 1913]. Отчеты газет, казалось, не противоречили проспекту лекции, отложившемуся среди писем Мережковского к В. Я. Брюсову [Проспект 1913; Переписка 2005: 222–223], и все-таки отличались расставленные репортерами акценты.

Очевидно, дистанцируясь от общественно-политической повестки, «Обозрение театров» сузило внимание на историческом положении Некрасова в русской художественной литературе («…в наибольшей мере подвергался острой, порой доходившей до непристойных ругательств, критике современников»), на личности («страсть к страданию») и жизни поэта («…для многих его поступков можно найти если не полное оправдание, то смягчающие и почти уничтожающие вину обстоятельства»). Обойдя стороной злободневные для лекции вопросы религиозности и общественности, петербургская газета свела заключительную мысль докладчика к тезису сугубо биографическому: «Ключом к творчеству Некрасова и противоречиям его жизни должны служить его несчастно сложившиеся отрочество и молодость» [Лекция 1913b].

В свою очередь, идеологически чуждое Мережковскому «Новое время» представило более развернутый пересказ под красноречивым названием «Тайна русской совести». Здесь Некрасов прямо назван «поэтом русской общественности», а его поэзия — «волевой по преимуществу», но далее в центр разговора вновь смещены личность Некрасова, его противоречивый нравственный облик, суд над ним современников. Чувство религиозности упомянуто только в контексте спасительной любви поэта к матери, которая сливается с любовью к родине: «“Вечное материнство”, “вечная женственность” — это последняя тайна в поэзии Некрасова» [Тайна 1913]. В столь благостном изложении Мережковский зазвучал едва ли не в унисон с «нововременскими» патриотами, и здесь к месту употребить знаменитую оговорку Л. Н. Толстого об умной критике искусства: «…всё правда, но не вся правда…» [Толстой 1955: 154].

В этом отношении отклики, размещенные на страницах более либеральных столичных газет, тяготели к гражданской «правде» самого Мережковского. Репортер «Биржевых ведомостей» не стал затушевывать социально-политический крен лекции и в заключение отметил, что образ своей «страдалицы-матери» Некрасов «отожествил с образом всей страдальческой России», и он «стоит в перспективе русской жизни, как великое явление любви и гнева» [Лекция 1913a]. Обозреватель «Дня», напротив, начал свой репортаж с главного вопроса: «…своевременен ли Некрасов, нужно ли нам говорить о нем?» И вместе с докладчиком ответил утвердительно:

…если нужно вспомнить о народолюбии и свободолюбии, то нужно вспоминать и Некрасова, ибо он явление единственное в русской литературе, соединяющее в себе и любовь к народу, и любовь к свободе [Б. 1913].

И хотя устно «призыв Мережковского о соединении слов с делом, русской литературы с русским освобождением» [Гончарова 2009: 72] мог не прозвучать из-за цензурных опасений (справедливо выраженных Гиппиус), проницательный слушатель уловил в облике Некрасова провозвестника «новой религиозной общественности»:

Из крови дымящейся вышел Некрасов, и наступает его година вещая в наших сердцах. Не мы к нему, он к нам идет. ‹…› Некрасов запел песнь русской совести, и под его песню легче стало жить и умирать. Если бы с лица земли русской исчезла вся революционная общественность, о ней можно было бы знать по Некрасову [Б. 1913].

Откровеннее всех к злобе дня «Тайну Некрасова» подвел Философов. Как участник «триумвирата» он явно аккомпанировал Мережковскому в его стремлении сделать Некрасова героем текущего исторического момента:

Вчера, в своей лекции о Некрасове, Мережковский говорил о понятии чести и совести.

‹…› Вечером, уходя с лекции, попав в беспросветную мразь и слизь осенней петербургской улицы, я думал о взаимоотношениях чести и совести. А утром, при свете огня, читал свежеиспеченный лист «Нового времени». И стало жутко.

Мне стало казаться, что и честь, и совесть какие-то болезненные призраки. В Петербурге, центре России, они нереальны. Здесь не нужна ни совесть, ни честь [Философов 1913].

(Как раз в те дни проходил судебный процесс по нашумевшему делу Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве 12-летнего мальчика Андрея Ющинского, и ряд авторов «Нового времени» занимал антисемитскую позицию [Акчурина 2015].)

Повторно с лекцией «Тайна Некрасова» Мережковский выступил в большой аудитории Политехнического музея Москвы 1 ноября 1913 г. [Объявление 1913]. Накануне, остановившись в гостинице «Националь», он обратился к Ф. И. Благову, редактировавшему «Русское слово»:

…посылаю Вам статью «Тайна Некрасова». Это часть моей лекции. Думаю, что читателям будет любопытно читать подлинник, нежели отчеты [Письма 1913. Л. 18].

Так и произошло. Заметка была опубликована 2 ноября 1913 г. под уточненным названием «Трагедия совести (Еще о Некрасове)» [Мережковский 1913c] (составила III часть раздела «Тайна Некрасова» в «Двух тайнах русской поэзии» [Мережковский 1915b: 37–51]). В том, что название второго газетного претекста согласуется с волей автора, сомневаться не приходится: в проспекте лекции оно фигурирует как номинативное предложение и, открывая новый абзац, фактически озаглавливает смысловой блок [Проспект 1913. Л. 31].

Резонанс тем не менее вызвала первая из двух заметок. С одной стороны, она привлекла благосклонное внимание известного в ту пору педагога В. А. Зелинского, который в третьем издании «Сборника критических статей о Н. А. Некрасове» (1914) поместил ее перед второй частью, позаимствовав из «Русского слова» (вместе с опечаткой, огорчившей Гиппиус) [Сборник 1914: vii–xvi]. С другой стороны, ознакомившись с публикацией «Русского слова» от 9 августа 1913 г., критик В. А. Чудовский с порицанием удостоверил под обложкой элитарного «Аполлона» коренной разворот в эстетических установках Мережковского — автора заметки «Некрасов», где он «заявил себя радикалом-интеллигентом и общественником по формуле 60-х годов и в восхвалении Некрасова пошел так далеко, что даже общественнику может стать неловко, принимая во внимание, что это пишет Мережковский…» [Чудовский 1913: 47]. На первый взгляд, суждения в адрес «обновленного» Мережковского выглядели весьма сурово: «очень искусный журналист»; «жизнью он почитает одну лишь двойственность»; «думал соединить свободу и веру в единой животворящей синтезе, а получился лишь рецепт какой-то ненужной смеси масла и воды, аптечная микстура» [Там же: 50–51], — но на общем фоне ругательных высказываний о «тайновидце» русской литературы они мало чем выделялись. Недаром в том же 1913 г. Мережковский горестно шутил, что «мог бы справить 25-летний юбилей критических гонений безжалостных» [Мережковский 1913a].

Других печатных претекстов «Тайны Некрасова» не выявлено, а поскольку проспект лекции конспективно отражает структуру полного издания этого труда в составе «Двух тайн русской поэзии», правомерно предположить, что первая и четвертая части оказались наименее цензурны даже для умеренно либеральной газеты. Если в самом начале автор прямо заявлял о связи Некрасова с Россией «наших дней» в контексте разговора о чаемом «огненном крещении народовластия в свободе» [Мережковский 1915b: 17]; то под занавес Некрасов ставился в один ряд с народовольцами (их прямые наследники в оправдании индивидуального террора — Савинков и другие эсеры), «через головы» которых поэт якобы «протягивает руку будущему — тому, что можно бы назвать религиозным народничеством» [Мережковский 1915b: 56]. Здесь-то, как говорится, и кроется «последняя тайна» Некрасова.

Лавируя между эстетикой и политикой, Мережковский модернизирует классика русской литературы для решения насущных публицистических задач. Вот почему «Тайна Некрасова» (равно как «Тайна Тютчева» или «Завет Белинского») должна рассматриваться в актуальном контексте других общественно-политических высказываний мыслителя 1910-х годов [Холиков 2025]. В данном случае соседний с ней по интенции текст — «Религиозное народничество». Когда в письме Савинкову от 18 июня 1913 г. Мережковский жаловался на «Русское слово», где в томительном ожидании лежали три его статьи, то про одну из них было сказано:

…«О религиозном народничестве» (по книге Богучарского «Активное народничество 70-х годов») — для меня очень важная. И чувствую, что не пройдет [Революционное христовство 2009: 267].

И действительно, пройдет еще около года, прежде чем статья появится в другом периодическом издании — петербургской газете «День» [Мережковский 1914]3. Однако в устной форме на эту тему Мережковский выступил вскоре после лекции о Некрасове — 25 октября 1913 г. во Всероссийском литературном обществе (с началом Первой мировой войны оно будет закрыто за «неблагонадежность» и «оппозиционность» к властям [Шруба 2004: 40–41]; показательно, что после доклада, который «привлек многочисленную публику и вызвал весьма оживленные дебаты» [Доклад 1913], была принята резолюция с осуждением преследований печати в связи с делом Бейлиса [Литературное общество 1913]).

Фактически выступление Мережковского по поводу книги входившего в его круг В. Я. Богучарского [1912] — народника, историка революционного движения (в 1913 г. вернулся в Россию после высылки за границу) — было экспликацией сродных идей, но не языком некрасовского «тайновидения» под обманчивой «оберткой» литературной критики, а в очищенном виде — пламенной речью не столько книжного рецензента, сколько общественного деятеля. Неслучайно в отдельном издании «Двух тайн русской поэзии» читатель встретит прямую отсылку к «Активному народничеству семидесятых годов»:

…тогдашнее революционное народничество в своих высших точках было явлением религиозной совести, — религиозной в самом подлинном, христианском смысле этого слова [Мережковский 1915b: 55].

Пусть менее пространно, но в «Тайне Некрасова» приводятся те же цитаты из А. И. Желябова и А. Д. Михайлова о «неосознанном» соединении революции с религией народовольцев, что и в статье об исследовании Богучарского. Его книге тоже приписывается некий «тайный (разрядка моя. — А. Х.) смысл», который, по толкованию Мережковского, гораздо полнее могло выразить другое название на обложке: «Революционное и религиозное народничество» [Мережковский 1915a: 202]. В этой своей «тайне» Некрасов, как утверждает глашатай русской революции в пока еще мирном, а точнее — последнем мирном году Российской империи, «ближе к нам, современнее всех наших современников» [Мережковский 1915b: 56]. Когда Мережковский заявляет, что у Некрасова есть «религиозное чувство», «но нет религиозного сознания» («Вот почему просит он у всех помощи») [Там же: 58–59], то описание предсмертных мук поэта выступает не иначе как образной иллюстрацией тезиса из статьи о народническом движении: «Умственно беспомощным и нравственно безудержным делает его не чтò иное, как именно слабость, смутность религиозного сознания» [Мережковский 1915a: 207].

Среди других текстуальных перекличек обоих выступлений Мережковского — открывающий «Религиозное народничество» диалог с «неверующим религиозным человеком наших дней»:

— Вы верите в Бога?

— Не верю.

— А все-таки во что-то верите?

— Может быть… да… нет… не знаю.

— Никогда об этом не думали?

— Не думал.

— Как же так: верить и не знать, во что веришь? Ну, сделайте же усилье, подумайте.

— Ах, отстаньте, ради Бога! И без того тошно, а тут еще вы с вашею верою [Мережковский 1915a: 201] —

и умозрительная ситуация в заключительном фрагменте текста о Некрасове:

Если бы кто-нибудь из литературных единомышленников — Белинский, Добролюбов, Чернышевский — спросил его, верит ли он в Бога, то нет никакого сомнения, что Некрасов удивился бы и даже обиделся: за кого его считают? [Мережковский 1915b: 52].

Наконец, явный отголосок полемики с Богучарским по вопросу о том, должна ли Россия в освобождении идти «путем Запада» [Мережковский 1915a: 217], — уверение Мережковского, что «там демократия ‹…› соединиться с рабством сознательно, религиозно, не за страх, а за совесть, не может, если бы даже хотела. А в России может» [Мережковский 1915b: 17]. Для русской литературы XIX в. жизненный и творческий путь Некрасова в этом плане исключительный, «соединяющий любовь к народу с любовью к свободе, религиозную правду народную с религиозной правдой всечеловеческой» [Там же: 21–22].

Сравним выдвинутый здесь тезис Мережковского с его же возражением Богучарскому:

Всякое освобождение всемирно и народно вместе, чем более народно, тем более всемирно. Всемирность — не отрицание, а утверждение лица народного [Мережковский 1915a: 217].

Эти слова из финальной части «Религиозного народничества» наряду с итоговым суждением: «Сознать или не сознать религиозный смысл освобождения — значит для России сейчас быть или не быть свободною» [Там же: 217] — идейно и композиционно рифмуются с концовкой «Тайны Некрасова»:

Родная мать — родная земля. «Земля Божья», — говорит русский народ. Это значит: земля ничья, земля общая, свободная; только свободная земля — Божья. Тут уже свобода с Богом. Раскрытая в христианстве тайна о небе — любовь есть Бог; нераскрытая тайна о земле — свобода есть Бог.

Вот что хочет нам сказать Некрасов; вот зачем его тоскующая тень бродит около нас [Мережковский 1915b: 61].

Такова, по Мережковскому, связь времен. Ощущалась ли она первыми слушателями его лекций в полную силу — газетные обзоры умалчивают.

Зато известно, что черновая рукопись «Тайны Некрасова» (хранится в РО ИРЛИ [Мережковский 1913e]), легшая в основу устного выступления, содержала все четыре части, которые образовали потом одноименный раздел «Двух тайн русской поэзии». Хроникер «Дня» мельком передал в отчете то, что не вошло в две опубликованные заметки Мережковского, но впоследствии отразилось на страницах отдельного издания 1915 г. Текстологический анализ всего черновика, а также II и III фрагментов, размещенных в «Русском слове», выявляет преимущественно стилистическую правку автора, который, как и в «Тайне Тютчева», устранял лексическую и смысловую избыточность, ужимал объем (дабы уместиться в отведенное на газетной полосе место?) и сокращал цитаты [Холиков 2024]. Часть корректив носит сугубо технический (графический, пунктуационный, орфографический) характер. Минимальные расхождения между газетными претекстами и первым полным изданием — результат не более поздней переработки текста, а стремления Мережковского вернуться к первоначальному варианту «Тайны Некрасова» (ее беловая рукопись или машинопись не найдены).

Содержательных отличий, достойных специального упоминания, почти нет. Из примечательного — оставшийся на уровне автографа финал II части: «Не какой-либо год и день, а все наши дни, все наши годы — юбилейные годы Некрасова» [Мережковский 1913e. Л. 31]. Перед этим — зачеркнутый карандашом, но в итоге опубликованный [Мережковский 1915b: 36] пассаж:

Мы любим справлять юбилеи и для них ждем годовщин, совпадения чисел. Но существуют годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно сейчас такая годовщина наступает для Некрасова [Мережковский 1913e. Л. 30–31].

И так либо по невнимательности, либо с риторической целью в тексте возник почти буквальный повтор (ср. второй абзац I части). Между тем концептуально финал, не дошедший до печати, ярче подчеркивал интенцию автора. В иные времена ее суть могла бы выразить формула «Некрасов — наш современник».

Как видно, в аспекте модернизации отечественной классики речи Мережковского 1913 г. о Некрасове отдаляются от эстетического и примыкают к политическому дискурсу революционной эпохи. Символично, что итоговый текст «Двух тайн русской поэзии» стал последней книгой писателя о русской литературе, в которой и Некрасов, и Тютчев задействовались им для решения «внелитературных задач», впервые обнажившихся гораздо раньше, уже на рубеже веков [Андрущенко 2017]. Нет сомнений в том, что сущностно, по наблюдению Е. А. Андрущенко, взгляды Мережковского на личность и творчество Некрасова менялись мало [Андрущенко 2023: 181]. Однако научную ценность представляют нюансы этой мягкой динамики.

В начале своего творческого пути Мережковский-поэт Некрасову открыто подражал (см. ритмические, лексические, образные отсылки в произведениях «Младенец Моисей», 1881; «Наш век», 1881; «На Волге», 1887) [Мережковский 2017– (2) (см. по указателю)] и даже намеревался по окончании университета «уйти в народ». «В “народничестве” моем, — оглядываясь в прошлое, уверял он в том же 1913 г., — много было ребяческого, легкомысленного, но все же искреннего, и я рад, оно было в моей жизни и не прошло для меня бесследно» [Мережковский 1913a].

Стоя у истоков модернистской критики и проповедуя «свободу литературы от общественных идей» [Гончарова 2009: 73], Мережковский тем не менее выделял Некрасова среди других писателей-народников:

Я думаю, что даже поклонники Гл. Успенского согласятся с тем, что у него нет ни одного стройного, гармонически прекрасного и законченного произведения, какие есть, например, у Некрасова [Мережковский 2017– (9): 53].

Автор книги «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893), поправляя критиков-реалистов, усматривал «странные сближенья» между вневременной стороной поэзии Некрасова и А. Н. Майкова (в «Вечных спутниках» также подчеркивалась их близость «в участии к простому горю людей» [Мережковский 2017– (8): 226]). Тогда, в 1890-е годы, на передний план Мережковским выдвигалась символистская, не сводимая к одной лишь эстетике, категория новой красоты, выразителем которой провозглашался «другой Некрасов — великий и свободный поэт, который, помимо своей воли, творил “не для житейского волненья, не для корысти, не для битв”, Некрасов — идеалист, Некрасов, как более или менее все русские люди, — мистик, Некрасов, верующий в божественный и страдальческий образ распятого Бога4, самое чистое и — святое воплощение духа народного». Таким художником можно было «гордиться ‹…› перед Европой». По своей силе возрожденный Некрасов оказывался соразмерен Льву Толстому и Достоевскому, Пушкину и Лермонтову [Мережковский 2017– (9): 48–49].

В «Тайне Некрасова» Мережковский не отречется вовсе от полюбившегося ему образа «вечного поэта»: «Он был художником…». «…Но, — сказано тут же, — не только художником» [Мережковский 1915b: 33]. Если раньше «слабой стороной Некрасова» называлось превозносимое реалистическими критиками «служение злобе дня», чуждое «великому и свободному искусству» [Мережковский 2017– (9): 48], то отныне политика, которую Некрасов ввел в поэзию (и тем будто заслужил «непризнанность» в русской художественной литературе), перестала оцениваться как антиэстетика. В начале ХХ в., убежден Мережковский, политика «на наших глазах, в великих восстаниях и освобождениях народных, в демократии, — самое грозное и грозовое из всех явлений всемирно-исторических: если оно не прекрасно, то и гроза тоже» [Мережковский 1915b: 25]. Он по-прежнему сравнивает Некрасова с Пушкиным, но не «по силе творчества» (это было бы «эстетическим промахом»), а по верности «простоте и правде»: «Стихи его часто бывают прозою, часто не умеет он сказать того, что хочет; но никогда не говорит того, что не хочет, никогда не лжет» [Там же: 32–33]. Если на эстетической почве народолюбия Мережковский еще мог объединить Некрасова с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Львом Толстым и Достоевским, то на политической ниве свободолюбия «поэт общественности», высказавший «суть интеллигенции», оказался противопоставлен едва ли не всей русской литературе, которой «перебежал дорогу тот пушкинский заяц 14-го декабря» [Там же: 21, 36].

Наиболее резкое размежевание — в паре Некрасов и Достоевский. В конце 1880-х годов, констатируя противоположность двух писателей, Мережковский тем не менее объединил их в отношении к типу «униженных и оскорбленных»: «Мармеладов и некрасовский мужик отличаются смирением и безответностью…» [Мережковский 2017– (9): 100]. В 1913 г. противопоставление двух авторов усилено, и отнюдь не в художественной плоскости: «…ибо революционное народничество Некрасова в глубочайших метафизических корнях своих противно Достоевскому…» [Мережковский 1915b: 26]. Вероятно, чтобы оттенить этот контраст, Мережковский еще в черновой рукописи «Тайны Некрасова» перечеркнул карандашом пассаж: «Кто есть Великая Матерь? — спрашивает у Достоевского одна прозорливица и сама себе отвечает: — Великая Матерь есть Мать сыра земля…» Следом шел авторский комментарий к цитате: «В этом [—] последняя тайна всего христианского человечества» [Мережковский 1913e. Л. 67]. Столь явная отсылка к «Бесам» ослабляла антагонизм Некрасова, с его «нераскрытой тайной о земле» [Мережковский 1915b: 61], и Достоевского, народолюбие которого — «любовь без свободы — не любовь, а жалость» [Там же: 20]. В итоге Мережковский ограничился собственным опровержением гораздо более известной фразы из романа «Идиот»:

«Красота спасет мир»? — Нет, красота — только сияние, только заря невзошедшего солнца любви. Не красота спасет мир, а любовь, Вечное Материнство, вечная Женственность [Мережковский 1915b: 61].

После прихода к власти большевиков революционные воззрения Мережковского известным образом трансформировались, что неизбежно сказалось в его отношении к Некрасову. Отвечая на вопросы анкеты К. И. Чуковского летом 1919 г., т. е. за считаные месяцы до эмиграции, автор «Двух тайн русской поэзии» не только категорически отказался сравнивать Некрасова с Пушкиным и Лермонтовым («Тут не может быть выше и ниже. Кто их сравнивает, тот ничего не понимает в них» [Андрущенко 2023: 178]), но еще более сурово заключил, что в народолюбии поэта «очень много условного и фальшивого»:

Человек бесконечно трезвого и холодного ума, беспощадного скепсиса, Некрасов не мог не понимать, что нельзя поклоняться русскому народу в данном его состоянии, как высшей идеальной правде; не мог не понимать условности «демократии», как религии. Но у него не было достаточно ясного религиозного сознания, чтобы победить эту ложную религию [Там же: 181].

Как и шесть лет назад, признаваясь Савинкову в своей любви к Некрасову, Мережковский повторил: «Люблю его…». А вслед за этим — существенная для новых исторических обстоятельств оговорка:

…но так, как мы все теперь любим русский народ сквозь боль, сквозь стыд, сквозь ненависть — почти проклятие. Проклятие от той лжи, в которой повинны мы вместе с Некрасовым и за которую теперь так ужасно расплачиваемся. Ложь в идеализации данного состояния народа, как должного, в обожествлении, в поклонении народу, как Богу [Там же: 178].

Итак, источниковедческий взгляд на «Тайну Некрасова», внимание к текстологическим «мелочам», рассеянным по архивным материалам и газетно-журнальной периодике 1910-х годов, обнажает пересекающиеся, но не совпадающие вполне литературно-критические и публицистические формы модернизации Некрасова, его личности и творчества, в Серебряном веке. Сделанные наблюдения могут обладать научно-эдиционной значимостью при подготовке комментариев к статьям Мережковского — адекватных контексту его времени. Вместе с тем фактологический фундамент заложен для уточнения существующих представлений (пока еще фрагментарных) об узловых точках моделирования писательской идентичности в сознании современников и потомков. Проникновение в творческую лабораторию известного мыслителя и общественного деятеля на историко-культурном горизонте кризисной эпохи — необходимый шаг в этом направлении.