31 марта 2026 г. наш главный редактор Сергей Юрьевич Неклюдов отмечает 85-летний юбилей.

Сергей Юрьевич — не только выдающийся филолог и фольк­лорист, автор более 600 научных работ (в том числе девяти монографий), но еще и замечательный организатор науки, руководитель фольк­лористического семинара в Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ), с 1990-х годов постоянно действующего в рамках Института высших гуманитарных исследований (ИВГИ), а затем — Центра типологии и семиотики фольк­лора (ЦТСФ). За годы работы С. Ю. Неклюдова в РГГУ под его научным руководством были защищены 16 кандидатских и три докторские диссертации, посвященные различным фольк­лорным жанрам (от эпоса и народного романса до анекдотов и пословиц), сюжетно-мотивному фонду фольк­лора, городскому фольк­лору и культурным практикам современного города, мифологическим моделям в традиционной и современной культуре, народной книжной словесности и самодеятельной литературе, советскому дискурсу… К знаменательной дате редакция предложила бывшим диссертантам юбиляра поразмышлять на тему «Сергей Юрьевич в моей жизни»: вспомнить об опыте общения с ним, рассказать о его влиянии на свою жизнь в науке, о том, чему они смогли от него научиться.

Ниже публикуются заметки учеников Сергея Юрьевича, расположенные хронологически, в порядке дат защиты диссертаций.

Слово о Сергее Юрьевиче Неклюдове

В первый раз я услышала о С. Ю. Неклюдове в годы ленинградской аспирантуры, когда аспиранты тех лет зачитывались его работой «Чудо в былине» в «Ученых записках Тартуского университета», на которые в Пуб­личке записывались в очередь.

Встреча с Сергеем Юрьевичем открыла для меня мир настоящей Науки.

Состоялась эта встреча благодаря нашему эпосоведу Николаю Васильевичу Емельянову, который благословил меня алгысом и письмом «с адресом», и я, университетский тогда преподаватель, попала в только что организованный ИВГИ РГГУ (начало 1993 г.). «Чудо» состояло в том, что с первых минут общения с С. Ю. (и впоследствии это только укреплялось) меня поразило настолько глубокое проникновение в якутский, прежде всего эпический материал, профессиональное восхищение им, которое редко встретишь среди специалистов, даже знающих язык. Оказалось, что это было результатом его многолетней работы с Н. В. Емельяновым и широкого знания им как текстов разных вариантов якутского эпоса олонхо, так и возможностей их структурного анализа и типологического соотнесения с монгольским материалом.

Тема моей докторской диссертации была связана с первыми годами становления якутской литературы, но в общепринятом представлении о том, что только в недрах фольк­лора формируется и вырастает та или иная национальная литературная традиция, благодаря Сергею Юрьевичу появился совершенно новый ракурс видения «генезиса литературы»: литературная традиция с самого начала формируется как самостоятельная, отличная от фольк­лора система. Введение в научный оборот целого пласта материалов рукописных сборников порой безымянных авторов в качестве особого промежуточного звена между устной традицией и ранней литературой, умение широко представить и реконструировать процесс реального взаимодействия устных и письменных поэтических форм фактически на любом материале — в этом несомненная заслуга моего научного руководителя.

Много лет спустя сложилась небольшая группа якутских исследователей из числа моих бывших студентов и впоследствии коллег (Лена Семенова, Семен Макаров), считающих себя «учениками Неклюдова», о чем свидетельствуют не только их работы, но и то направление в якутской науке, которое выросло под непосредственным влиянием С. Ю. Неклюдова и школы Е. М. Мелетинского в целом. И это счастье для каждого из нас — быть в науке продолжением идей и всего того, что заложил в нас Сергей Юрьевич Неклюдов…

Н. В. Покатиловадоктор филологических наук (2000 г.)

* * *

Я встретилась с Сергеем Юрьевичем в самом конце октября 1993 г. Наверное, это было 29 октября. Накануне в Петербурге на разговор о поступлении в аспирантуру в только что созданный ИВГИ меня благословили Александр Федорович Белоусов и Елена Владимировна Душечкина. Забежав к ним на чай и за наставлением, как найти в Москве бывшую Высшую партийную школу, ставшую чуть не в одночасье РГГУ, я услышала о том, что умер Юрий Михайлович Лотман.

Количество событий в единицу времени в те дни вообще превышало человеческие возможности их осознания. Фиксировать внимание на собственной свадьбе, беременности и переезде в Москву не было никакой возможности. Посещение РГГУ на следующий день было из череды моментов, значимость которых осознается спустя годы. Утром после приезда в Москву был звонок Сергею Юрьевичу, за этим — стремительная договоренность о встрече, и вот я уже в здании на ул. Чаянова (улица стала носить имя выдающегося экономиста и крестьяноведа буквально за несколько месяцев до этого). В тот день в кабинете на втором (или третьем, точно не помню) этаже основного корпуса РГГУ меня встретил Сергей Юрьевич, затем к нам присоединилась Елена Петровна Шумилова. Я рассказала Сергею Юрьевичу о дипломной работе, которую в тот момент писала и где я сопоставляла сюжет младшего духовного стиха о св. Георгии с иконописным сюжетом «Чуда о змие» (параллельно с филфаком СПбГУ я пыталась учиться на искусствоведа в Академии художеств). Работающей аналитической рамкой для меня — вот совпадение! — была идея Сергея Юрьевича о времени и пространстве в былине из тезисов для Летней школы по вторичным моделирующим системам, далее развитой им в отдельной статье [Неклюдов 1966; 1972]. Легкость начавшегося разговора, отсутствие институциональной субординации, кроме собственно субординации идей и безусловной значимости немедленно щедро посыпавшихся рекомендаций, что почитать, и предложений присоединиться к уже идущим в ИВГИ семинарам заворожили и не дали опомниться. Несмотря на предложенный моими собеседниками выбор научных руководителей — имена промчались перед моим оком как в видении хождения на гуманитарный олимп (Гаспаров — Мелетинский — Топоров — Иванов — Успенский… далее — «сорок тысяч одних курьеров»), я успела ощутить себе в том пространстве и времени, в котором чувствовала себя собой, но в лучшем своем качестве. Эта удивительная способность Сергея Юрьевича облагораживать собеседников и собеседниц, ставить младших коллег на один с собой уровень манила и ненавязчиво обязывала не обмануть доверия. В ходе той короткой встречи я услышала про интерес С. Ю. к городскому фольк­лору (Александр Федорович, надо сказать, уже готовил эту почву среди фольк­лористов в Петербурге). После поступления в аспирантуру я одновременно искала все, что можно было найти на русском и других языках о новой сфере своих интересов, и читала бесконечные новости из области «снов разума» (так именовал Сергей Юрьевич образцы «желтой прессы», которые приносил мне для анализа). Я впадала в отчаяние от их безнадежно повторяющегося содержания и пыталась найти ключ к тому, что меня в них бесит, хотя разговоры с людьми на те же темы городских легенд и «случаев» были куда как увлекательны. Мы, аспиранты, не успели оглянуться, как С. Ю. создал семинар по городскому фольк­лору, включил нас в новые проекты, получившие настоящие гранты, свозил на конференции в Германию, предложил возможности публикации. В ИВГИ все слушали всех, там не было границ между дисциплинами, статусами и изучаемыми эпохами. Теперь, спустя много лет, я понимаю, что эта Телемская обитель была рукотворным раем с академической и человеческой культурой высшей пробы и этическими стандартами, которым невозможно изменить. Для меня утопия воплотилась в научном руководителе — Сергее Юрьевиче Неклюдове.

И. С. Веселовакандидат филологических наук (2000 г.)

* * *

Опыт моего личного общения с Сергеем Юрьевичем ограничивается примерно двумя годами.

Приблизительно в 2000 г. по его инициативе я был включен в состав участников теоретического семинара, двухлетняя работа которого оплачивалась по гранту. Я получил возможность в течение двух лет регулярно приезжать в Москву и участвовать в конференциях, входивших в состав этого многолетнего семинара. Мне в ту пору было 37 лет, я был кандидатом философских наук

Во время второго приезда я попросил Сергея Юрьевича стать моим научным консультантом по написанию докторской диссертации; он согласился, и на третью конференцию я привез объемный машинописный текст, включавший собранный в Шадринске эмпирический материал по теме «мир русского девичества», разбитый на шесть глав-частей. Это был примерно 2001 г. С. Ю. сказал: «Сейчас надо на основании материала делать диссертацию». Я был удивлен: мне казалось, я привез уже в целом готовую диссертацию.

Главным научно-методическим «ходом», предложенным мне Сергеем Юрьевичем и ставшим открытием для меня, была идея отыскания ко всем моим обширным эмпирическим фактам аналогов в культуре. Мне предстояло совершить разворот к научно-этнографической литературе. Вторым научно-методическим «ходом» стала рекомендация использовать в качестве научного источника информацию из литературно-художественных произведений. Я искренне считал, что этого в научном исследовании следует избегать, но С. Ю. объяснил, что если литературное произведение носит реалистический характер и ориентировано на отражение типического, то и социокультурные реалии, запечатленные в нем, можно воспринимать не как продукт авторской фантазии, а как отражение объективной реальности.

Я начал работу по «просеиванию» собранного мной эмпирического массива сквозь сведения, содержащиеся в научно-этнографической и художественной литературе, в ходе чего происходило включение «монблана фактов» в структурированный культурологический контекст.

Третий важнейший научно-методический «ход», подаренный мне Сергеем Юрьевичем, был следующий: в одном тексте (книге) одного автора следует отделять «вещи объективные» (зафиксированные автором факты) от «вещей проинтерпретированных». Это было для меня шоком. Как же так: уважаемый автор, и ему нельзя доверять? «Там, где он пишет то, что лично видел, читал, открыл, — доверяйте, а там, где он дает обобщение и интерпретацию, — это уже фактом не является». В результате я обрел новую, как сейчас говорят, «оптику» при чтении научных текстов и стал обнаруживать в них существенный процент концепций, интерпретаций, поданных под видом «объективной реальности», фактов.

Четвертый гносеологический шок я испытал, когда С. Ю. открыл мне глаза на необходимость учета феномена модальности при трактовке собранного мной материала, написанного студентами. Я воспринимал студенческие тексты как правдивые сообщения о том, что было, происходило в действительности. Сергей же Юрьевич указал мне на то обстоятельство, что в этих текстах модальность «сделанного, действительно имевшего место» подчас незаметно менялась респондентом на модальность «как следовало (положено было) поступать в таких ситуациях», а затем вновь сменялось модальностью «так действительно было». В результате на весь ранее собранный мною материал я взглянул под другим углом…

Были и иные советы, подсказки, исправления, всего не перечислишь. Я указал на те важнейшие научные «ходы», приемы, подходы, которые четверть века назад открыл мне Сергей Юрьевич Неклюдов и которые использую до сих пор.

Я привозил из Шадринска в Москву на конференции теоретического семинара новые варианты текста, и в итоге мне удалось подготовить тот текст, который мог быть подан на процедуру защиты.

В эти же годы на страницах возглавляемого С. Ю. журнала «Живая старина» были опубликованы мои статьи по теме диссертации. В 2001 г. по протекции С. Ю. состоялосьчасовое телевизионное интервью со мной, взятое Александром Гордоном. Предметом интервью стала моя 80-страничная монография «Культурантропология девичества», изданная под редакцией С. Ю. в Шадринске.

Для защиты диссертации необходима была изданная в Москве монография. С. Ю. вывел меня на издательства «Ладомир» и «ОГИ». В итоге в обоих издательствах вышли мои книги. На основании одной из них — «Мир русского девичества: 70–90-е гг. ХХ века», вышедшей под редакцией С. Ю. Неклюдова и представлявшей собой на 99% докторскую диссертацию, — и прошла ее защита.

Одним из моих оппонентов был философ, социолог, этнограф, психолог и историк детства И. С. Кон. «Я принципиально не участвую в защитах диссертаций, — сказал он мне при встрече. — Но недавно в Париже мы оказались на одной конференции с Сергеем Юрьевичем, и он попросил быть у вас оппонентом».

Совет по защите докторской диссертации в Российском государственном гуманитарном университете — а именно по редкой в то время культурологии (в составе его было десять докторов исторических наук, десять докторов филологических наук и два доктора искусствоведения) — также подыскал для меня Сергей Юрьевич. 11 ноября 2002 г. состоялась успешная защита.

Таким образом, приехав впервые в Москву в 2000 г. провинциальным собирателем рукописного фольк­лора, я после шести состоявшихся в результате приездов на конференции в рамках теоретического семинара встреч и бесед с С. Ю. покинул Москву (и с тех пор в ней не был) доктором наук, автором выпущенной в центральном издательстве и в престижной серии монографии и обладателем ранее мне не ведомых (да, я полагаю, и по сей день мало кому известных) научных техник эвристического научного поиска.

Изданная под редакцией С. Ю. Неклюдова монография до сих пор остается самой цитируемой из моих публикаций — более 90 цитирований в E-library.

С тех пор я активно занимаюсь научно-исследовательской деятельностью и все минувшие годы неизменно с благодарностью вспоминаю как общую помощь мне со стороны Сергея Юрьевича, так и его отдельные фразы, указания и советы.

С. Б. Борисовдоктор культурологии (2002 г.)

* * *

Мое знакомство с Сергеем Юрьевичем было во многом случайным. Примерно в 1999 г. мой товарищ-монголист, некогда посещавший его домашний семинар и уехавший учиться в Петербург, попросил вернуть одолженную им у С. Ю. книгу — благо тогда я жила в том же районе, в двадцати минутах ходьбы. Думала, что передачей книги все и закончится, но С. Ю. неожиданно предложил выпить чаю. Я, тогда младшекурсница истфака Московского университета, никогда прежде не бывавшая у людей из академической среды, была поражена объемом домашней библио­теки и ахнула: «Как много у вас книг!» Реакция С. Ю. оказалась столь же неожиданной в плане благорасположенности к по сути случайному человеку, оказавшемуся в его доме, вдобавок простой студентке: «А вы что-то хотите взять почитать? Чем вы вообще занимаетесь?» Я рассказала о своих задумках (тогда собиралась заниматься бурятской народной мифологией), взяла несколько книг, честно их прочитала, но потом планы изменились — решила заняться представлениями о конце света у православной прихрамовой среды и в новых религиозных движениях — и по этой теме в 2001 г. защитила дипломную работу на кафедре этнологии МГУ им. М. В. Ломоносова, а в 2004 г. — кандидатскую диссертацию в ИВГИ РГГУ.

Но это было уже потом, а до этого были периодические визиты к С. Ю. с чаепитиями, с очередными книгами из его библиотеки, с обсуждением прочитанного и того, что можно сделать с моим материалом. В альма-матер тема моей студенческой дипломной работы при утверждении на кафедре была поначалу оценена кисловато (дескать, это не этнология; опасались, что я проникнусь эсхатологией и уйду в какую-нибудь «секту»). Я изумленно воскликнула: «Но Чистов же изучал утопические легенды! У меня близкий материал!» Тему утвердили: думаю, значение возымело как заступничество моего научного руководителя Алексея Алексеевича Никишенкова, так и моя апелляция к имени К. В. Чистова, с которым в свое время сотрудничал тогдашний завкафедрой В. В. Пименов. Но надо ли говорить, что классической книгой Чистова о русских социально-утопических легендах XVII–XIX вв. (1967) меня снабдил именно С. Ю.?

Прочитав дипломную работу и обратив мое внимание на ряд стилистически вопиющих формулировок, С. Ю. сказал: «Это наше, это современная мифология» — и предложил поступить в аспирантуру в ИВГИ. А чтобы наверстать отсутствовавшие у меня фольк­лористические знания, посоветовал ознакомиться с материалами журнала «Живая старина», где он был главным редактором в 1996–2010 гг.: буквально прочитать все выпуски с 1994 г. по тогдашний 2001 г.

Потом были аспирантура и защита кандидатской, после чего С. Ю. поручил мне отредактировать сборник по современной мифологии (тогда в ИВГИ участие в составлении сборников было одновременно и повинностью, и школой для молодых исследователей). А когда встал вопрос о моей жизни после защиты, он предложил мою кандидатуру в качестве замглавреда «Живой старины» — на смену О. В. Беловой, которая начала готовиться к защите докторской (впоследствии, в 2011 г., она возглавила журнал). Тут надо сказать, что С. Ю. не просто привечает молодежь, но и всегда озабочен дальнейшей судьбой птенцов своего гнезда (как, впрочем, и иных, дружественных ему гнезд), стремится пристроить их в профессию, так или иначе связанную с научными изысканиями.

В «Живой старине» я проработала без малого 20 лет, и это был бесценный опыт профессионального становления. Конечно, особенно поначалу — не без ошибок, порой стыдных. Но даже в случае ошибок и недора­зумений С. Ю. был предельно терпелив и терпим. При этом, несмотря на собственный солидный опыт в издательском деле, он обычно давал самые общие наставления, в каком-то смысле бросал в воду и говорил: «плыви», а дело барахтающийся пловец усваивал практически фольк­лорным путем, из уст в уста, через обсуждение конкретных вопросов и разбор конкретных казусов, — и к этому С. Ю. всегда открыт.

А затем — докторантура в РГГУ (правда, не завершившаяся защитой) и, наконец, работа под его началом в Президентской академии — в Лаборатории теоретической фольк­лористики (где он собрал многих своих учеников и коллег из близкого круга) и в журнале «Шаги / Steps».

Озираясь назад, с уверенностью могу сказать, что моя профессиональная жизнь состоялась в первую очередь благодаря Сергею Юрьевичу, при его поддержке, под его руководством и опекой. И я благодарна за возможность пройти (и идти дальше) по этому пути.

М. В. Ахметовакандидат филологических наук (2004 г.)

Константа традиции в эпоху перемен

В академическом календаре 2026 г. есть дата, которую невозможно пропустить, но сложно оформить в конвенциональные рамки юбилейного повествования. 85 лет исполняется Сергею Юрьевичу Неклюдову — человеку, чей интеллектуальный ритм определяет пульс не только этого журнала, но и современной русскоязычной фольк­лористики.

Впрочем, говорить о С. Ю. исключительно в терминах дат и достижений — значит упрощать саму суть его присутствия в науке. Как он сам однажды заметил в беседе о судьбах гуманитарного знания, наука — «дело скорее холодное. Инструмент должен быть чистым и холодным. С этой точки зрения гуманитарные предметы находятся в особом положении. В той или иной мере мы сами — носители той традиции, которую изучаем» [Неклюдов 2019]. Однако за этой «холодностью» метода скрывается страстное, почти детективное любопытство к механике человеческой культуры. Как мне кажется, феномен С. Ю. в умении видеть работу базовых матриц культуры в принципиально новом материале.

Благодаря беседам с Сергеем Юрьевичем я стал лучше чувствовать парадокс фольк­лора как объекта исследования. Фольк­лор, несмотря на его кажущуюся неисчерпаемость, невозможно понять вне его культурного и жизненного контекста. Фольк­лор требует не столько дешифровки, сколько слушания. Именно из этого понимания выросла идея проекта по сбору биографических интервью, который позже реализовался в архиве «Народная история России». Более того, проект воплощает фундаментальную идею, которую я усвоил от С. Ю.: фольк­лор, в частности городской, это не архаический остаток, требующий реставрации; это актуальная практика смыслообразования, которая происходит в каждый момент времени, в каждом районе, в каждом рассказе об улице, соседе, доме. Примечательно, что и сам С. Ю. стал участником этого проекта, оставив несколько интервью1.

Особый сюжет в научной биографии юбиляра — его педагогическая и институциональная стратегия, лишенная всякой бронзовой иерархичности. Созданные им школы (ЦТСФ РГГУ, Лаборатория теоретической фольк­лористики в ШАГИ ИОН РАНХиГС) функционируют как открытые семинары. Мне кажется, все дело в наследовании домашних семинаров у Елеазара Моисеевича Мелетинского: они функционировали как пространства, где знание не передается в одну сторону, а циркулирует и преобразуется при непременном участии в чаепитии (всегда вкусный чай, орехи и сладости). Когда я был аспирантом и позже, мы с Сашей Архиповой2, Тёмой Козьминым, Женей Литвин ходили к С. Ю. домой изучать монгольский язык, иногда — просто поговорить о науке. И после таких разговоров создавался какой-то совершенно невероятный эффект: загорались глаза, хотелось еще по дороге домой читать (а книжки на полках в кабинете С. Ю. можно было взять почитать), писать работы.

Я пришел в аспирантуру РГГУ с темой диссертации о поздних былинных образованиях — о сюжетах и текстах, которые хронологически или генетически попали в сферу былинного эпоса позже, чем сложился основной корпус сюжетов, — а С. Ю. предложил ее переакцентировать: «Может быть, Никита, заняться указателем сюжетов русского эпоса? Это хорошая и большая тема, но подъемная». После нескольких часов разговора, в котором обсуждались не только былины, но и сама природа типологии, природа указателя как инструмента познания, я приступил к работе (кажется, уже по дороге в общежитие РГГУ на Кировоградской, 25). К концу аспирантуры получился указатель, который открыл принципиально новые возможности для работы с русским фольк­лорным корпусом, а карточки, на которые я выписывал все варианты сюжетов русских былин, до сих пор ждут, когда я наконец-то где-нибудь найду старый библиотечный шкаф и положу их туда).

Есть в методе Сергея Юрьевич (если это можно назвать методом, хотя, наверное, можно) еще один, на первый взгляд формальный, но на самом деле внутренне глубокий аспект — требовательность к деталям. Молодой исследователь приходит обсудить фрагмент работы, еще не готовый для публикации, еще кровоточащий от неразобранных вопросов и недопроверенных ссылок. С. Ю. тонко чувствует промах: не ошибку в смысле неправильности, но именно отсутствие внимания, то, что на латыни зовется negligentia. Вшитая в самые глубокие слои мышления требовательность к деталям, пожалуй, — главный невидимый дар, который получают от него ученики.

В этой педагогической стратегии есть еще один, скрытый от внешних глаз, но, пожалуй, самый важный элемент: С. Ю. читает своих учеников. Не по диагонали, не из вежливости, а с тем же аналитическим пристрастием, с каким читает классиков или архивные источники. Для многих из нас момент, когда мы впервые натыкались в его статьях на сноску с собственной фамилией, становился инициацией: это было смешанное чувство неловкости и гордости — видеть себя в «подвале» текста или даже в самом тексте статьи. Внимательность к чужой, даже еще незрелой мысли и превращает набор студентов и аспирантов в настоящую научную школу.

С. Ю. обладает редким даром создавать вокруг себя особую «экологическую нишу». В одном из интервью он, вспоминая свои университеты, говорил о том, что выбор пути часто бывает «негативным» — как уход от идеологии туда, где можно заниматься чистым знанием. Всю жизнь он строит именно такие пространства, свободные от конъюнктуры, где наука существует как «знание для знания» [Неклюдов 2013].

Есть в характере Сергея Юрьевича черта, которая часто ускользает от внимания, но на самом деле определяет его научный стиль. Думаю, ее можно назвать музыкальной дисциплиной ума. Сам С. Ю. говорит о себе с необычной для ученого прямотой: «Я очень хорошо в жизни запоминал рифмованные, ритмизованные тексты. Стихотворение довольно приличного размера мне достаточно было прочесть один раз, чтоб я его запомнил»3. Поэты Cеребряного века и русского авангарда, поэты советского времени, например, Ярослав Смеляков и другие… Такой способ восприятия смысла вплетен в самые глубокие ткани его мышления. И вот здесь проявляется что-то принципиальное: человек, изучающий эпос, монгольский фольк­лор, постфольк­лор, всегда ловит не столько значение слова, сколько его резонанс, его ритмическое отношение к целому. Ритм для такого ученого составляет костяк смысла и позволяет хаосу текстов превратиться в структуру. Именно поэтому ученики, слушая С. Ю., часто говорят об ощущении ясности, которая приходит не от определений, а от музыкального совпадения: когда идея звучит так же верно, как хорей или ямб в хорошем стихе.

В мире, где информационный шум часто заглушает смысл, способность С. Ю. видеть структуру и логику происходящего становится для нас точкой опоры. С днем рождения, дорогой Сергей Юрьевич!

Н. В. Петровкандидат филологических наук (2007 г.)

* * *

На одной из неформальных праздничных встреч с участием сотрудников, аспирантов, магистрантов и гостей ЦТСФ и ИВГИ, проходивших в 2010-е годы, Сергей Юрьевич представил меня одному из присутствующих так: «Это Маша, мы ее научно удочерили». Едва ли можно было бы охарактеризовать мою ситуацию точнее. Мой путь к академической карьере был непрямым и прерывистым, а без теплой поддержки Сергея Юрьевича я на него, вероятно, и не ступила бы. Я училась в аспирантуре в 2000-е годы совсем на другой кафедре, моя кандидатская диссертация была уже написана, но по стечению неблагоприятных обстоятельств защитить ее в тот момент не удалось. По совету друзей я пришла со своей рукописью к С. Ю. Внимательно — как, пожалуй, только он умеет слушать — выслушав рассказ о моей ситуации, он пообещал посмотреть ее и подумать над моими возможными перспективами. Он прочитал мою рукопись очень быстро и сказал: «Диссертация неплохая, она нуждается в кое-каких доработках, и можно защищать».

Я пошла дорабатывать свою работу, но не справилась. Мне не нравился мой текст, но я не понимала, как его улучшить. Это погрузило меня в сомнения, подхожу ли я вообще для научной карьеры. После пяти лет попыток найти себя в других областях я поняла, что только для нее я на самом деле и подхожу. Свое возвращение я решила начать с похода на Лотмановские чтения. Испытывая большое волнение, я хотела подойти к Сергею Юрьевичу в кулуарах и уже приготовила в уме речь, чтобы напомнить ему о том, кто я такая. Но эта речь мне не понадобилась, поскольку, увидев меня в коридоре, С. Ю. сам ко мне подошел со словами: «Маша! Где ваша диссертация?» В этот момент моя тревога улеглась, и я почувствовала: я — дома, меня здесь по-прежнему ждут.

Злосчастная диссертация меня по-прежнему не устраивала, и я решила ее основательно переделать. С. Ю. согласился на общественных началах руководить моей работой. В течение следующих нескольких лет я, будучи независимым исследователем, примерно раз в месяц приходила к нему с новым куском написанного текста, он внимательно читал его и давал несколько советов, на первый взгляд простых, но позволяющих взглянуть на мой материал под новым углом или найти тот самый кусочек пазла, которого мне не хватало, чтобы картина наконец-то начала складываться. Эта помощь была бесценной, но самым важным для меня все-таки стало другое: казалось, что Сергей Юрьевич верил в меня намного больше, чем я сама. Благодаря этой вере я уже больше не сворачивала с пути, по которому иду и сейчас.

М. В. Гавриловакандидат филологических наук (2018 г.)

Мне посчастливилось, что Сергей Юрьевич ― мой научный руководитель

Работа над кандидатской диссертацией по эпосу «Джангар» и ее благополучное завершение стали возможными благодаря научному руководству и неоценимой поддержке Сергея Юрьевича.

После окончания Калмыцкого университета я поступила на работу в Калмыцкий научно-исследовательский институт, откуда практически сразу же была отправлена на стажировку в Санкт-Петербург, а затем в Москву. В то время руководство института в лице Н. Г. Очировой и Э. У. Омакаевой были озадачены подготовкой новых кадров для калмыцкой науки.

К С. Ю. на научно-консультационную стажировку в ИВГИ РГГУ я была принята в 2000 г. как ученица известного джангароведа Анатолия Шалхаковича Кичикова. У Сергея Юрьевича и Анатолия Шалхаковича в свое время сложились добрые коллегиально-дружеские отношения.

В качестве стажера-исследователя мне представилась уникальная возможность погрузиться в насыщенную научную жизнь ИВГИ ― посещать еженедельные семинары, курсы лекций Е. М. Мелетинского по мифологии и С. Ю. Неклюдова по фольк­лору, быть слушателем на круглых столах и конференциях с участием ведущих отечественных и зарубежных ученых, которые в это время довольно часто проводились.

Лекции, семинары и личные беседы были всегда наполнены неисчерпаемой эрудицией, поражала интеллектуальная мощь и широта познаний. С. Ю. не просто делился знаниями ― он учил думать, анализировать, задавать правильные вопросы и искать обоснованные ответы, критически работать с источниками, отделять главное от второстепенного и формулировать аргументы. Научил видеть в фольк­лоре живую традицию, сложнейшую систему смыслов, требующую вдумчивого анализа.

В самом начале Сергей Юрьевич предложил и сформулировал тему моего диссертационного исследования, посвященную стилистической структуре синьцзян-ойратской версии эпоса «Джангар». В теоретико-методологическом плане рекомендовал тщательно изучить работу А. Лорда «Сказитель». Предполагалось, что основой исследования должен стать каталог эпических формул, разработкой и составлением которого я занялась позже.

Научные труды С. Ю. Неклюдова, посвященные монгольской эпике, сравнительной фольк­лористике, теории эпоса, мифологии и семиотике, заложили теоретическую базу для диссертационного исследования. Его подходы к анализу эпоса показали, что важно не просто констатировать факты, но и понимать их глубинную структуру и смысл, их функцию и место в системе. Это позволило увидеть эпос «Джангар» в более широком, универсальном контексте, понять его структурные особенности, принципы функционирования, типологические параллели с другими героическими повествованиями.

В 2012 г. мною был разработан и подготовлен к изданию указатель тем калмыцкой и синьцзян-ойратской версий эпоса «Джангар», получивший одобрение С. Ю. На основе указателя было написано исследование и в 2018 г. в Институте мировой литературы им. А. М. Горького РАН защищена кандидатская диссертация.

Для меня С. Ю. является истинным наставником, чье влияние сформировало меня как исследователя. Выражаю глубочайшую сердечную благодарность Сергею Юрьевичу за его бесценный вклад в мою научную жизнь!

Примите самые искренние и теплые поздравления с Вашим замечательным 85-летним юбилеем!

Ц. Б. Селеевакандидат филологических наук (2018 г.)

* * *

«Так вам нужны книжки? Лучшая библиотека по эпосу — у Сергея Юрьевича», — заявила московская коллега, сидя на своей уютной кухне, украшенной фотографиями из монгольских экспедиций (я их видел впервые), дружескими шаржами и записками на память, в месте, отмеченном знаменитым чахохбили и долгими вечерними беседами большой компанией, — и быстро по памяти набрала номер. «Слушаю вас, что вас интересует?» — мягко спросил голос на том конце провода. От волнения слова застряли у меня в горле: «Мне хотелось бы посмотреть вашу статью “Чудо в былине”», — едва выдавил я из себя.

Надо сказать, мне, человеку, выросшему в иной культуре, было очень непривычно, что вот так просто можно позвонить профессору, буквально «человеку из книги», и попросить консультацию или литературу по теме. Это было время, когда я только-только пытался что-то написать и приехал с докладом на одну из летних школ по фольк­лористике. К приятному удивлению, нужная статья была тогда мне доставлена — уже на электронный адрес в виде скана вместе с оцифрованными копиями всех ранних выпусков знаменитых «Трудов по знаковым системам».

До этого из всего ЦТСФ я знал коротко по переписке только А. В. Рафаеву (увы, мы так никогда и не увиделись): что-то мне нужно было для первой работы о применении компьютерных технологий в филологии, я написал ей и получил содержательную консультацию. На мою благодарность она тогда лишь заметила: «На меня тоже тратили свое время люди». Позднее, благодаря межпоколенным связям «учитель — ученик», мне самому посчастливилось получить схожий опыт обучения в РГГУ.

Трудно подобрать слова, чтобы вполне описать феномен лекций Сергея Юрьевича: каждый, кто слушал его, помнит, как даже огромная ауди­тория притихает, улавливая негромкий голос, переносящий всех то в бескрайние монгольские степи, то в фантасмагоричный мир русского эпоса, то в сырые переулочки городского романса. Каждый раз это интереснейший экскурс с невероятно свободными параллелями из самых разных традиций мира, высвечивающий, казалось бы, знакомый материал с новой стороны. При колоссальной эрудиции автора и разносторонности постижения им предмета анализ будет сочетаться с практически детской непредвзятостью и огромным уважением к изучаемым традициям. Сродни с этим и письменные труды ученого при всей тщательной обдуманности и теоретической фундированности не угнетают читателя «монументальностью». Напротив, знание это всегда адресуется ему как к равному, приглашая к диалогу и совместному поиску.

Возможно, в этом кроется секрет того, что столько исследователей обрело рядом с Сергеем Юрьевичем свой материал, свой стиль и маршрут в науке. Назову в этой связи, например, имена замечательных якутских ученых, моих предшественников и учителей — Н. В. Емельянова, Н. В. Покатиловой, Л. Л. Габышевой, Л. Н. Семеновой, консультировавшихся с ним, проходивших обучение в ИВГИ в качестве докторантов и аспирантов. И это, конечно, лишь малая толика тех исследователей, которые имели счастье работать с С. Ю., погрузиться в уникальную атмосферу его научной школы. «Он дал рецензию на мою работу»; «Он помог мне завершить диссертацию, когда не стало моего научного руководителя», — часто делятся со мной коллеги из разных уголков страны.

В знаменательную дату хочется высказать Сергею Юрьевичу глубокую признательность и любовь и пожелать крепкого здоровья, бодрости духа и доброго, долгого творческого многолетия.

С. С. Макаровкандидат филологических наук (2020 г.)

1 URL: https://pastandnow.ru/nsyu-001-01.2 Материал, на который приведена ссылка в настоящей работе, касается деятельности иностранного агента Александры Сергеевны Архиповой, содержащейся в реестре иностранных агентов.3 Из интервью 2014 г. (записал Н. В. Петров). См.: Народная история России. URL: https://pastandnow.ru/nsyu-001-05.