В статье исследуется дискурс о панисламизме (воображаемой угрозе возникновения всемирного мусульманского государства - антипода европейской цивилизации в целом и Российской империи в частности). Рассматриваются культурные механизмы производства этого дискурса и причины его устойчивости в российских имперских ведомствах (преимущественно МВД) в 1910-1914 гг., осуществлявших контроль над населением мусульманских районов страны и влиявших на выработку методов управления ими. Дискурс о панисламизме предстает как один из институализированных способов конструирования «собственного» российского «мусульманского Другого» и одновременно образа «внутреннего врага». Центральный вопрос исследования - сохранение продуктивности и объяснительной силы этого дискурса, несмотря на его инструментализацию - манипуляцию им ради внеположных ему прагматических целей. Примеры такой инструментализации выявлены в переписке между центром и местными органами власти (относящейся главным образом к Туркестану и Бухаре), а также в конфликтах между представителями имперских ведомств (МИД, МВД, Военное министерство, туркестанский генерал-губернатор). Соответственно, дискурс о панисламизме анализируется как одна из характеристик «культурного воображения» чиновников и жандармов. Причины его устойчивости объясняются сложным сочетанием его черт. Его ориенталистский характер (когда мусульмане видятся как органическая культурная целостность) и конспирологические ожидания, в нем заключенные, превращали его в «тренировочную площадку» для шпиономании близящихся военных лет (их общая основа - унифицирующие, националистические устремления в отношении к имперскому разнообразию страны). Манипуляция этим дискурсом осуществлялась в категориях того же ориенталистского мифа. Вместе с тем, сочетаясь с противоположным (но столь же ориенталистским) модусом описания мусульман как массы, лояльной империи, «панисламизм» как «революционное движение» уподоблялся политической партии. Тем самым он воспроизводил страхи крушения существующего государственного строя (особенно характерные для периода после революции 1905-1907 гг. и усугублявшиеся революциями в соседних восточных странах). Всё вместе подпитывалось массовой литературой. Дискурс о панисламизме становился, таким образом, одним из средств компенсации фрустраций кануна Первой мировой войны. Видя себя представителями государства, вместе с ним отчужденными от общества, которое им надлежало контролировать, чиновники не находили иных средств получения информации о нем, кроме разведывательных (что предложено сравнить с французской и британской «разведывательными империями» межвоенного периода в трактовке М. Томаса). Дилеммы имперского разнообразия и национализма, собственно колониального управления оказывались здесь неотрывными от проблем во внутреннем политическом порядке.
The paper analyses the discourse on pan-Islamism (the perceived Islamic menace both to the ‘global' European civilization and the integrity of the Russian Empire) in Russian imperial structures (especially, the Ministry of the Interior) during 1910–1914. The discourse is considered as one of the institutionalized ways of constructing Russia's ‘own' Muslim other (along with the foreign one) and, simultaneously, as construction of an ‘internal enemy'. The key question considered in the paper is why the discourse preserved its productivity and explanatory force in spite of its instrumentalization revealed at the previous step of the analysis: the correspondence between the center and the local authorities and inter-ministerial conficts (analyzed, mainly, for Turkestan and Bukhara) show that it used to be manipulated according to situational needs. The complexity of the discourse's functions is suggested as an explanation of its force. Its Orientalism (where Muslims were seen as an organic cultural/racial whole) combined with conspiracy theory formed a channel for the spy-mania that would explode in the WWI years: the nationalizing, unifying trends countering imperial diversity made their common ground. Its instrumentalization was going on within the framework of the same myth. Yet in the interaction with the positive (but equally ‘Orientalist') modeling of the Empire's ‘loyal' Muslim subjects, ‘pan-Islamism' tended to be reinterpreted as a ‘revolutionary' political party, thus echoing the fears born in the Russian revolutionary context. Mass literature nourished the whole. Compensating for the frustrations of the eve of WWI, the complex seems to refect the offcials' vision of their own role as alienated from the population of the Empire and having but the intelligence service methods for controlling and governing it, while the colonial and domestic political orders were tightly intertwined.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.